Никита бережно опустил меня на пол и взъерошил рыжий затылок:

– А ведь точно… Но чем черт не шутит? Да и праздники у Савки – растяжимое понятие, его ноги кормят – буквально. Вдруг все-таки кто-то что-то вспомнит?

– Ты учти, что прошло больше двадцати лет, а основатель школы умер, – разочаровала я. – Возможно, там уже никто ничего не помнит. И школы-то никакой тоже может не быть – она в те годы существовала полулегально, на личные деньги этого сэнсэя. Энтузиаст был, хотел пацанов с улицы при помощи боевых искусств забрать.

– Вечно вы… – недовольно пробормотал Никита, явно расстроенный тем, что его вполне логичная и красивая версия оказалась висящей на волоске. – Попробовать-то можно.

– Можно. Только вот боюсь – зря.

Наш увлекательный диалог был прерван появлением Сони – она ворвалась в дом охраны, как сквозняк, в накинутой на плечи шубке и валенках на тонкие колготки, чем вызвала у меня волну родительского гнева.

– Соня! На улице мороз, а ты бегаешь через весь двор без шапки и в тонких колготках! Давно не болела ничем?!

Но хитрая девчонка нырнула за спину Никиты и, выглядывая из убежища, сообщила:

– Баба Галя сказала, что вам пора в дом идти. И деда Фима с дедом Бесом ругаются, что вы так долго не идете.

– Бесо, – поправила я. – Бесо – такое имя, которое никак не изменяется.

Но у Сони и на этот счет имелось свое мнение:

– Он мне разрешил его Бесом звать.

– Ой, да зови ты его хоть Чертом, раз ему так нравится, – отмахнулась я, поняв, что соперничать с прилетевшим сегодня ночью старым Бесо я не в состоянии. Он практически со входа прибрал мою дочь к рукам, и теперь Соня не отлипала от них с папой ни на секунду. – Идем, Никита, а то попадет нам с тобой.

У папы в доме было принято, чтобы те из охранников, кому не повезло дежурить в новогоднюю ночь, непременно садились за стол вместе с домочадцами – в этом смысле родитель мой был не чужд демократических принципов. Правда, спиртное им запрещалось – разве что бокал шампанского под бой курантов, ну, куда ж без этого, а в остальном ребята чувствовали себя полноценными участниками застолья. Сегодня же всем заправлял вернувшийся в город Бесо. Разумеется, был зван и дядя Моня с тетей Цилей, и Галя с новой помощницей Ирой тоже сели за стол, когда все было готово, накрыто и подано. В общем, получилась такая огромная семья. Разве что вот братьев моих не было уже… И – мужа. Моего любимого мужа, моего Акелы. Я впервые за время брака встречала праздник без него.

Соня, видимо, чувствовала мое настроение, хоть я и старалась изо всех сил не показывать, как мне не хочется делать вид, что мне весело, чтобы не портить праздник остальным. Она сидела возле меня тихо, как мышка, держалась за мою руку крепко-крепко, как будто боялась, что я уйду. Мне стало вдруг неловко, когда я осознала смысл этого вроде бы невинного детского жеста – я портила праздник дочери, совсем погрузившись в свое горе.

– Ты чего, Сонь? – шепотом спросила я, наклонившись к ней, и девочка с совсем недетской тревогой в голосе отозвалась:

– Я тоже беспокоюсь о папе. Как он там один в этой… как ее? В командировке, вот! Он же совсем один, без нас, да, мама? Ему, наверное, скучно.

Я не знала, что ей сказать. Врать сил уже не было, а сказать правду – как? Соня не поймет, она все-таки еще очень маленькая. Лучше бы я не заводила этот разговор, потому что стало еще хуже.

Она чувствовала, как ею снова овладел сыщицкий азарт. Странное поведение Михаила раззадорило Ольгу, ей непременно хотелось докопаться до истинной причины, и на смену обиде пришло желание понять.

С утра она заняла удобную позицию возле дома Михаила – благо он как-то показывал ей, где живет, хотя в гости не приглашал, ссылаясь на ремонт. Рядом располагалось кафе, и Ольга, оказавшись едва ли не самой ранней посетительницей, сумела выбрать такой столик, который стоял у окна и давал возможность без помех, в тепле и с чашкой чая наблюдать за одноподъездной шестнадцатиэтажкой. У нее была припасена тетрадка с уроками японского, чтобы не скучать, а заодно и повторить подзабытые иероглифы, и Ольга, прихлебывая ромашковый чай, принялась проглядывать собственные неровные каракули, изредка поднимая глаза на подъезд.

Так прошло около трех часов, и Паршинцева начала сомневаться в успехе своего мероприятия, когда вдруг из открывшейся двери подъезда показался Михаил. В руках у него был какой-то пакет, дубленка расстегнута, шарф сбился набок, а шапку он вообще нес зажатой под мышку. Это было странно – обычно Михаил отличался педантичностью в отношении к одежде. «Видимо, наспех собирался, – подумала Ольга про себя. – Торопится». Ей тоже стоило поторопиться, если она не хотела упустить Михаила, а потому она положила на стол деньги за чай, сунула тетрадь в рюкзак, набросила куртку и шапку и выскочила из кафе, направляясь в ту же сторону, что и Михаил.