Шрифт:
— О, кухня приехала, — прерываю молчание я.
Сан Саныч поднимается, отряхивает приставшие к шароварам травинки.
— Твой котелок принести, командир?
— Будь добр, Саныч, принеси.
Он уходит, а у меня есть возможность еще несколько минут посидеть одному. Полевая кухня только остановилась, а самые нетерпеливые, гремя котелками, уже выстраиваются в очередь. Только сейчас я осознаю, как сильно хочется есть, днем об этом как-то некогда думать было. Проснувшийся желудок переключает на себя все мысли. Я подхватываюсь и резво направляюсь к месту общего сбора. Перловку здесь выдают в порядке общей очереди, невзирая на чины, звания и прежние заслуги, поэтому надо поторапливаться, если не хочешь получить пригоревшую кашу с самого дна.
От повара становится известно, что бомба попала в здание драматического театра, и именно в нем бушует сейчас пожар.
Накаркал. Команда «К бою!» вырывает нас из объятий морфея и бросает в суровую действительность отражения ночного налета. Вез-з-зу, вез-з-зу, в ночном воздухе гудение вражеских бомбардировщиков слышно очень отчетливо, а это значит — их много, несколько десятков.
— Заградительным! — командует Филаткин.
А каким же еще? Ночью-то, конечно заградительным. А это значит, что мне сейчас клювом щелкать нельзя — при таком способе стрельбы от командира орудия многое зависит.
— Азимут восемь тридцать!
Ствол орудия пришел в движение.
— Взрыватель восемьдесят шесть!
А мне нужно уменьшить установку взрывателя на единицу, чтобы снаряд взорвался в нижней части завесы, поэтому я командую.
— Взрыватель восемьдесят пять!
— Угол возвышения семь сорок!
Возвышение ствола тоже должно быть меньше.
— Угол возвышения семь десять!
На этот раз свой маховик крутит Епифанов.
— Шкала четыре!
— Влево один!
Дементьев поворачивает маховик горизонтальной наводки на один оборот влево, увеличивая ширину зоны заградительного огня. Кланц — лязгает затвор.
— Готово!
— Огонь!
Г-г-г-гах!
— Откат нормальный! — докладывает Сан Саныч.
Лязг затвора.
— Готово!
Такой способ стрельбы пожирает снаряды со страшной силой, а эффективность его практически нулевая. Взрывы наших снарядов бесполезно вспыхивают в ночном небе. Я не сразу заметил, что среди этих вспышек появился негаснущий крохотный огонек.
— Горит! Горит, сволочь!
Отвлекаться некогда, но я не могу не смотреть на горящую вражескую машину. Команды подаю, не отрывая глаз от маленького факела в небе. Вот он вроде попытался повернуть, не вышло, резко пошел вниз. А это что? Парашюты раскрылись, или это мои глюки? Если все-таки парашюты, то не дай бог летчики в городской черте приземлятся — их там на лоскутки порвут. На очень мелкие.
— Азимут десять двадцать!
Филаткин переносит огонь в следующую зону. Мне тоже пора возвращаться на землю.
— Взрыватель восемьдесят! Угол возвышения шесть семьдесят! Влево один!
— Готово!
— Огонь!
Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах!
— Горит! Горит!
Во, поперло! Второй! Из полусотни стволов по полусотне самолетов. Теория вероятностей плюс удача. Небо оно, конечно, большое, но сейчас для немцев оно стало тесным. Я отыскиваю в черноте неба еще один маленький пожар, тот заметно, даже с такого расстояния, постепенно увеличивается и неумолимо идет к земле. Самолеты выходят из зоны нашей досягаемости и сбрасывают свой груз над заводами левобережной части. Там гремят взрывы, поднимается зарево пожаров.
— Отбой!
На сегодня всё, и мы возвращаемся в землянки. Главная тема бурных обсуждений — кто сбил? Поди разбери, два полка стреляли, но все уверены, что, по крайней мере, второй — точно наш. Громкая дискуссия мешает мне заснуть, и я обрываю ее.
— Какая разница? Наш? Ваш? Главное, что оба отлетались и никого бомбить больше не будут. И второй раз их сбивать не придется. А сейчас всем спать, подъем будет по распорядку!
Утро началось как обычно. Привычно пролетел немецкий разведчик, мы его привычно обстреляли. В положенное время прибыла полевая кухня. Батарея, гремя алюминием котелков, выстроилась в очередь. И тут словно порыв ветра прошелестел: сегодня утром немцы прорвали наш фронт на стыке двух армий. Началось.
Сегодня на обед гороховый суп из концентратов и пшенная каша на воде с опостылевшим «машинным» маслом. Выскребая остатки каши из углов крышки, я прикинул, когда нам ждать в гости немецкие «ролики». До фронта сто восемьдесят километров, средний темп наступления немецких танковых групп летом сорок первого около тридцати километров в сутки. Удастся им выдержать его сейчас? Вероятно, да, парировать танковые удары немцев наши генералы еще не научились. Опять с колес, не одновременно и не в том направлении, плюс господство люфтваффе в воздухе. Хотя танков у нас сейчас много, вероятно, даже больше, чем у немцев. Значит, могут и придержать фрицев на сутки-двое, но окончательно не удержат. Выходит от шести до восьми дней. А что дает нам это знание? Да ничего! Все равно никто сейчас не поверит в то, что через неделю здесь будут немцы. А через двое-трое суток уже будет поздно пить «Боржом». Остается ждать.
«Воздух!», и буквально тут же «К бою!». Ненавижу фрицев — поесть спокойно не дали. Сами уже небось пожрали и даже до нас долететь успели, а то, что до нашей батареи кухня долго добирается, ни с какого бока их не волнует. Дожевывая на ходу, бежим к орудию. Первая волна состоит из двенадцати «хейнкелей», прикрытых истребителями. Наши ястребки подняться в воздух опять не успели, и встречать их приходится нам.
— Огонь!
Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Черные пятна разрывов ложатся все ближе и ближе к цели. Сейчас, сейчас, еще немного… В дело вступают другие батареи, ковер разрывов становится все гуще, а интервалы между разрывами все короче.