— Плесни чуток, хозяйка. Уработался. До заглотков промёрз. Налей напёрсточек, — услышал Ваня из кухни его дрожащий голос.

— Да ты ж её пить не можешь. Говорил, воротит тебя с неё.

Конюх покряхтел и нехотя ответил:

— Верно воротит. Только ты всё равно плесни, Бог милостив, вдруг да не своротит.

Послышалось звяканье, шумный выдох.

— Тьфу ты пропасть, опять нейдёт… Опять… Да что ж это, родненькие мои, а?.. — раздался через секунду плачущий голос конюха.

— Ты чего это тут расплевался? — возмутилась Наталья. — Я ему выпить поднесла, а он мало того, что брезгует, да ещё и плюётся. Вот я тебя ухватом-то! Пошёл отсель.

— Натаха, миленькая, что ж это деется на белом свете? — чуть не рыдал несчастный. — Последнюю радость отняли…

— Иди, иди отсель. Нечего тут…

— Ладно, ладно, ухожу, голуба, ухожу. Это ж надо месяц водки в рот взять не могу! Что ж за напасть такая?..

Хлопнула входная дверь и вскоре сгорбленная щуплая фигурка конюха, равнодушная к дождю и холоду, прошмыгнула мимо Ваниного окна в конюшню. Ваня вспомнил калдырь-траву, Красаву, Кусая, свою нечаянную поездку в дальний лес, тихо вздохнул.

Дождь монотонно постукивал по стеклу. Ване было грустно. Со стороны улицы на подоконник вскочил вымокший до последней шерстинки Голявка. Ткнулся в стекло серым носом. Ваня спешно приоткрыл окно. Мохнатое существо с готовностью юркнуло в домашнее тепло.

— Спасибо, — промурлыкал садовый, встряхнулся и полез под кровать. Вскоре оттуда донеслось тихое сопение — Голявка вылизывал свою шубу.

— Пришёл, — донеслось из стены сонное недовольное ворчание Фомы. — Звали тебя? Сырость будет тут теперь разводить…

Послышалось шумное зевание и домовой замолчал.

— Фома, мы уезжаем скоро, — сказал Ваня.

— Скатертью дорога, — ответил тот. — А когда?

— Завтра днём.

— Ну, тогда успеем ещё поговорить. Уж больно спать сейчас хочется. Погода, что ли давит?..

В саду с берёзы один за другим падали жёлтые листья, только на этот раз дерево приветствовало не солнце, как это бывал каждое утро, а что-то другое, то ли осень, то ли пуще того — зиму, безмолвный сон длинной в полгода, так похожий на смерть. Мокрые листья падали отвесно вниз, словно сбитые на лету жаворонки.

Ваня вздохнул и принялся собирать свои вещи, готовясь к отъезду. Сложил стопкой книги, обвязал их крест-накрест тонкой бечёвкой. Вытащил из шкафа одежду, сложил на кровати. Комната сразу приняла какой-то растревоженный вид, всё словно замерло в ожидании каких-то перемен, которым никто не был рад. Казалось сами стены дома как-то сгорбились, провис потолок, а половицы стали скрипеть так жалобно, что Ваня забрался на стул и сидел там до вечера, что б не расстраиваться. Колокольчики в стенах молчали, лишь изредка доносилось тихое позвякивание, похожее на грустное пение.

Наступил день отъезда. Фома неловко обнял совсем поникшего от тоски Ваню, хрипло сказал:

— Ладно, ладно, поезжай, давай. Но на будущий год, чтобы к нам. Понял?

— Понял. Я… приеду. Обязательно. И ещё, Фома, я… Я уезжать не хочу. Если б можно было, я б ни за что не уехал. Может, мне папеньку попросить, чтоб меня тут оставили? А? — мальчик с надеждой заглянул в медвежьи, тёмные глаза домового.

— Не оставит. Я слыхивал, тебе в эту надо… Как там её? В ги… гимназию. Вот.

— А может, мне спрятаться? Спрячь меня, Фома. Тогда я здесь останусь, — отчаянным голосом попросил мальчик.

— Ох, да не реви ты, — приложил руки к груди домовой. — Не рви ты мне душу! Я сам не свой оттого, что ты уезжаешь…

Он помолчал и продолжил.

— Не могу я тебя оставить. Не могу. Тебя ж не на муки, не на смерть забирают. Да и вернёшься ты через год. Потерпеть-то чуть-чуть осталось.

— Неужели мне совсем нельзя тут, с вами остаться?

— Нельзя. Никак невозможно.

Домовой снова замолчал и потом тихо и осторожно добавил:

— Я тебе больше скажу. Вот ты вырастешь, и всё забудешь. И меня, и Урта, и гулянья наши, и медовика, и Голявку… Эх! Всё забудешь. Потому что все забывают.

— Нет, — Ваня испуганно поглядел на домового. — Я не забуду.

— Все забывают, — махнул рукой Фома. — Пока маленькие всё помнят. И про домовых, и про водяных, и про леших, и про садовых. А вырастут и нет ничего, будто всегда так жили.