Жених – светловолосый стройный человек средних лет, с холеным матовым загаром и серыми глазами – вышел из лимузина и подал руку невесте, высокой красавице брюнетке с васильковыми глазами и тугой косой, убранной в кольцо на голове. Повсюду лился белый атлас и рассыпались кружева, блестели черным шелком лацканы, и новобрачные раздавали всем огромные витые свечи. Венчание прошло быстро, Соломину стало приятно на душе от праздничного настроения многих хорошо одетых, ухоженных людей с дорогими часами, выглядывавшими из-под манжет. В церкви появился Дубровин в мешковатом костюме и белой мятой рубахе, без галстука. Пришел и Турчин, в белом халате, – заглянул с дежурства. У отца Евмения всю службу в бороденке светилась улыбка, и Соломину приятно было смотреть на его отточенные действия, на его праздничный, приподнятый вид. Под конец в толпе произошло движение, и широкоплечий Калинин, потеснив многих, продвинулся в первые ряды. Соломин впервые увидел его так близко, и у него испортилось настроение.

После кружения с венцами все вышли во двор, и Дубровин подвел Соломина знакомиться. Он поклонился невесте и поздравил жениха.

– А, вы и есть тот самый левитановский отшельник! – воскликнул приветливо Шиленский. – Как замечательно! Говорят, вы славитесь тем, что создаете иконы из пейзажей, без людей. Это правда?

– Ничего подобного, – покраснел Соломин. Он хотел еще что-то сказать, объяснить, что он совсем не мнит себя живописцем, но Шиленский продолжил:

– А у меня в коллекции есть Левитан, есть. И Поленов есть. Кое-что насобирал с миру по нитке… Ни в одном каталоге не найдете. Могу похвастаться, когда приедете в гости. Приезжайте!

– Неизвестный Левитан? – пробормотал Соломин.

– Да, незавершенный автопортрет с собакой.

– Автопортрет?..

Тут снова выступил из толпы Калинин, и Шиленский окинул взглядом его выдающуюся внешность.

– Поздравляю, искренне, – сказал Калинин.

– Благодарю, очень рад, – кивнул ему Шиленский, перехватывая из руки в руку две венчальные иконы, подаренные ему и невесте отцом Евмением. – Господа, друзья! – обратился новобрачный, приподнимаясь на цыпочки и оглядываясь на Дубровина и склонившего голову священника. – Прошу всех вас пожаловать вечером в Высокое на скромное празднование. Съезд гостей к четырем часам!

Машины спустились кавалькадой с виража, опоясывавшего береговой откос, на котором возвышался белый нарядный храм Вознесения, и исчезли в проулке.

Соломин обедал у Дубровина, и тот убедил его ехать с ними к Шиленскому.

– Все-таки нам тут в одиночку не справиться, – заключил Дубровин, – нужно дружить с местными силами. Шиленский вполне влиятельная фигура, и его соседская помощь может пригодиться.

– Лучше врагов орда, чем один такой друг, – отвечал Турчин. – Дружба и деньги очень даже благоухают, Владимир Семеныч. Сколько раз я говорил, что нельзя на бандитские деньги ни храмы строить, ни людей лечить. Необходимо отделять будничное от святого. Моральная неразборчивость ни к чему хорошему не приведет. Маленький шаг в пропасть ничем не отличается от шага большого…

– Откуда вы знаете, как заработал деньги Шиленский? – вскипел Соломин. – Вам бы только обвинять да обличать. Все у вас плохие, все у вас воры. Третьего не дано: или перед вами подлец, или святой. Падшие у вас милости никогда не дождутся.

– Соломин, уймитесь, – проговорил Турчин, не глядя на художника. – В нашей стране чем больше воруешь, тем праведней становишься. Прямо-таки цивилизация из бреда фантастов об иной планете, где царят законы, обратные нашим благодетелям. У нас, в самом деле, человека в тюрьму сажают только тогда, когда он мало наворовал. Наворовал бы больше, тогда сумел бы и фемиду умилостивить, и общество, и власть. Вы по таким законам хотите жить?

– Перегибаете, Яков Борисыч, – не согласился Дубровин. – Кто вчера по National Geographic смотрел передачу о леопардах? Помните, как две гиены отняли у молодого леопарда антилопу? Мне безразлично, на какие деньги будет оборудовано хирургическое отделение. Мне нужно, чтобы оно функционировало. И при этом сотворенное ими добро не умалится тем, что некогда они, эти деньги, стали источником зла. Что было, то было. Нельзя зашоренно смотреть на мир…

– Ах, оставьте, Владимир Семенович, не придирайтесь к словам, – возразил уже спокойней Турчин. – Впрочем, расширение кругозора явно лучше его сужения, так что поеду с вами, погляжу на жизнь властителей новой жизни…

Соломину во время обеда пришла в голову смелая мысль, и он пришел с ней домой, поднялся в мансарду и постучался к Кате. Она открыла не сразу, заспанное лицо ее казалось заплаканным.

– Разбудил? Прости…

– Ничего, – зевнула она. – Что надо?

– Я с докторами еду на свадьбу в Высокое. Хочешь с нами?

– Не знаю, – снова зевнула Катя и закрыла дверь.

Через час она спустилась в столовую с мокрыми после душа волосами, в белой блузке с длинными рукавами из тонкой гофры и в джинсах, попросила сделать ей кофе.

– Я поеду в Высокое, – сказала она, доставая из холодильника йогурт. – Только веди там себя прилично. Не то…

– Не то – что?

– Сам знаешь.

Условились ехать цугом, потому что Калинин, везший Турчина и отца Евмения, не знал дороги. С Соломиным ехали Дубровин и Катя, слушавшая плеер с закрытыми глазами. Навстречу вдруг попались новенькие комбайны, лоснившиеся, как жуки; они покачивали каруселями лезвий, заметавшими всю ширину дорожного полотна.