— Так не бывает, Роза. Почти все произведения опубликованы при жизни поэта.

— Мусора переделали. Так Арончик сказал. Он крестиками отметил стихи, которые Есенина, а фуфло велел не переписывать. А книжку всю прочитал.

Я пребывал в недоумении, глядя на ярко-алые полные губы Розки, на которых зеленели бледные мелкие крошки горошин акации.

— Я тоже всю книжку прочитала.

Она опять «состроила» глазки. Ну игрунья! Кокетка! Ещё молоко на губах не обсохло… А что с ней будет через три-пять лет? Не одного с ума сведёт с такой-то красотой.

— Некоторые очень даже чувствительные. Мне написал бы кто-нибудь такие. Я его полюбила бы.

«Это намёк? Или розыгрыш? — подумалось мне. — Ну и дурочка! Баловница! Заигрывает. Несомненно, подражает кому-то. Неужели она разнюхала, что я кропал стишата? Отвратительные! Все до единого сжёг!»

— Я для себя переписала. Самые любовные. У меня их целый альбом. Переводными картинками украсила. Стихи по вечерам читаю. В постели. Когда одной грустно. Ты, случайно, не знаешь, кто такие стихи пишет? Как Есенин.

Я моментально ответил:

— Никто! Такие поэты рождаются раз в сто лет. А то и в двести-триста. Это гении.

— Неужели никто не умеет? — приподняла она бровки-стрелки. И тут же добавила: — Мне один мальчишка… знакомый. Можно сказать, ухажёр. Написал свои стихи. Такие забавные… Я думаю, он их с чьего-то альбома сдул.

— Тебе-то нравятся?

— Мне Есенин нравится. А остальные — не очень.

Меня наша беседа стала потешать.

Она сделала гримаску, тоже, вероятно, кого-то копируя.

— Может быть, ещё Пушкин.

«Кокетничает», — подумал я и спросил:

— Брату передай, пожалуйста, фотопортрет. Есенина. За то, что он любит его творчество.

— Давай. Но не сейчас. Подзалетел Арончик. Зачалили на новый срок.

Вот так новость! Месяц прошел, как мы виделись, беседовали…

«Когда же он успел?» — удивился я.

— Позавчора. По новому указу подзалетел. Большой срок светит. Мама икру мечет… [394]

Я про себя удивился: никакой досады или тревоги за произошедшее в её словах не чувствовалось. Видимо, привыкла: посадили, отсидел, выпустили, снова посадили, опять вернулся…

— Мне безумно ндравится «Шаганэ, ты моя, Шаганэ…», «Никогда я не был на Босфоре». Я её даже на гитаре сбацала. [395] Ну, там еще: «Глупое сердце, не бейся», «Несказанное, синее, нежное…» — пооткровенничала она.

И меня вдруг внутренне передёрнуло: передо мной стояла и рассуждала не девчонка, не ребёнок, а созревшая, расцветшая девушка, женщина, как будто внутри этой девчонки жило другое существо, жизненно опытное, мудрый двойник её… С такой же цепкой памятью, как у отца.

— Заболтались мы с тобой, Роза. Родители потеряют.

— Не… Они меня не беспокоются. Меня никто не тронет. Я свободная девушка.

— А как же теперь фотку Арону передать? Ты на обороте какое-нибудь стихотворение перепиши. Наверное, теперь только в лагере получит?

— Почему в лагере? В тюряге. С «конём».

— С каким конём? — не понял я. — Там лошади, что ли, работают?

— Не-ка, — улыбнулась чудесной жемчужной улыбкой Розка. — «Коня» привязывают к ниточке, а из камеры через форточку за ниточку тянут. Вот тебе и «конь». На карточке я напишу «Глупое сердце, не бейся».

— До свидания, Роза. Дяде Лёве — спасибо. За добросовестную работу. Очень благодарны.

— Досиданья, — попрощалась она. — Не бзди, Гера. Все стихи Арошкины марухи в ксивах луканут. [396] Не сумлевайся.

И вышла за калиточку вихлястой походкой.

За все годы, сколько знал её, я ни разу так с ней не беседовал. И когда успела лихо феню выучить? Хотя чему удивляться: два брата — воры. Она была гадким утёнком, на которую никто не обращал внимания: кудрявая замарашка. Да и какие могли быть с ней лясинские-балясинские [397] — при нас писала даже. На бздюм. Не стеснялась. И к пацанам помладше постоянно в игры лезла — более мальчишкой, что ли, себя чувствовала. Никто из пацанвы не обижал её никогда. Она и была почти как пацан. С девчонками не водилась. С нами ей было интереснее. И среди нас держалась уверенно — пацан и пацан.

И вот какой вдруг стала. Чудеса!

Но больше меня обрадовало возвращение томика сочинений Есенина. Счастливым вернулся в квартиру. И опять утонул в мире голубого, зелёного, золотого…

…Эта книжечка и сейчас стоит на одной из полок нашей домашней библиотеки.

Растёрханная, с оторванной нижней частью титульного листа — в концлагере пытались отнять, чтобы «смастрячить» [398] из листов её пару колод «стир» (самодельных игральных карт). Отстоял.