Несколько раз мне приходилось заступаться и за Вовку. Поэтому-то он, вероятно, и зачислил меня в свои друзья. А мне было просто жаль его. Как беззащитного.

…Эти воспоминания промелькнули в памяти моей, пока Вовка, давясь в спешке, доедал кусок маминого пирога. Покончив с ним, он ещё раз спросил:

— Дай ишшо чиво-мабудь похавать. [459]

— Хватит, — сказал я. — Я с тобой поделился поровну. Честно.

— Чо, жилишь? Ты домой пришкандыляишь, мамка тебе ишшо пирогов напекёт. У вас дома всиво навалом. Дашь? А я тебе тайну расскажу. В натуре.

— Не жадничай, Вовк. Откуда у нас навал? Ведь я дома не живу, а в заводской общаге. И денег у меня нет. Вот в отряд возвращаюсь, на Смолино. Помнишь, бегали на озеро купаться? Там сейчас работаю. В следующее воскресенье отпуск получу, тогда, мож быть, тебе чего-нибудь прихвачу из ларька.

— Щас бы умолотить буханку черняшки и попёрдывать, — размечтался Вовка. — Все богатеи так живут.

— О какой тайне ты заикнулся? — на всякий случай полюбопытствовал я — вдруг меня касалась?

— Я богатей, в натуре, — оглянувшись по сторонам, шёпотом прогнусавил он. — Золото у меня есь. Свадебны драгасэности. Сука буду… В натуре.

Чего-чего, но подобного признания я не ожидал. Чушь какая-нибудь. Откуда у этого оборвыша, Гавроша, как его звали в детстве дошкольного возраста (хотя он в первый класс так и не попал), могут появиться золотые «драгасэности»?

— Ты какую-то ерунду порешь, Вова.

На моё недоверие он отреагировал возбуждённо.

— Лигавый [460] буду — ни свищу. Сыганка, котора квантиранка у нас, божилась. Иконку показала. Миколу.

— Нашёл кому верить, Вова. Да они же все обманщицы. И воровки.

— Она боженьки молилась!

— Да она будет хоть дьяволу молиться, лишь бы обмануть и украсть последнюю копейку. А ты веришь!

И Вовка сам перекрестился, неловко, не так, как это делала старуха Герасимовна, а стукнул себя щепотью в лоб, после ткнул ею в правое плечо, в левое и в пуп, который виднелся из-под грязной рубахи, короткой и треснувшей под мышками.

— Сказала: найдёт меня красависа — блуддинка, и я поженюся на ей. Во!

И, приблизив свои толстые губы к моему уху (я успел отодвинуться на безопасное расстояние), ещё тише прошептал.

— И дала мене золоты серёшки да обручально колечко. Заговореныя. На щастье вечное.

— Вовк! Ну как ты можешь этой ахинее верить? — не выдержал я. — Какая красавица? Сказка это для детей грудного возраста.

— А золото с сарскими пробами! Во! И с камушками красными, драгасэными! Я за это крестик на гумаге поставил, што согласный, штобы они у нас жили. За табор, во.

И без всякой связи с только что произнесённым вдруг опять зарыдал. И, размазывая слезы по щеками, пролепетал:

— Меня, Гера, в дурдом забирают. Дохтара. Психушники. Не говорят, на сколь. Я бы лучче с тобой поехал, под кроватью бы жил. Забери меня с собой, Гер! Я в дурдоме пропаду. Не сображаю ничиво. Шишнацать лет, кричат, [461] в прошлом годе мене стало. Гера, возми, буть другам.

— Вова, я сам без прописки, на птичьих правах с бывшими малолетками-колонистами живу. В бараке. Разве мне позволят больного человека с собой привести, да ещё чтобы он спал под кроватью?

— Не. С колонистами не хочу. Приставать начнут.

И опять заревел.

Я его успокаивал как мог.

— Возми, — гнусавил он.

— Подумай: как я с тобой? Куда?

В ответ — всхлипывания. И безнадёжное предложение своей услуги:

— Я бы двор вам подметал…

— Эх, Вова, Вова…

Что ему можно ответить, чем обнадёжить? Мне было до боли жаль смотреть на плачущего парнишку.

— Ну пока, Вова. Мне идти надо. Шагать далеко.

— А драгасэности? — спохватился Сапожков. — Тебе одному верю, Гоша. Божись и покрестись, што не казачнёшь.

— Да не нужны мне, Вова, никакие драгоценности.

— А куды ж я их подеваю? Куды заховаю — найдут. В дурдоме казачнут. А у тебя целыи будут. Я знаю: ты ни у кого ничо не стибрил. Картошку нам таскал. Када нам жрать неча было.

— Ты тёте Нюре отдай на сохранение. Она сестра тёти Паши, тётка твоя.

— Она меня к себе не пушшает, гонит. Говорит: заразный ты. Што меня мужики в жопу ебут. А куда от их денисся? Из тюрмы выпустют — и прям к нам… Пристают. Выпрашивают. Под кроватью. Я тама от их прятался. Ишшо до сыганов. Мамку пьяную на кровати шворят, а посля к мене под кровать лезут. Хлебушка дают пошамать. [462] Аль жмыха. Просют тока на полшишки. Што приятсвена мене будет. А в натуре как засунет — бо-ольна! Опосля жопа долго болит. Хезаю посля с кровью. Барнаулю, [463] не даю. А они всё едино лезут, штаны не дают надеть.