— Эй! — крикнул Орлов своим новым мощным басом, и они приостановились. — Эй! Где у вас тут искупнуться можно?

Он был весь липким и потным под своей розовой болгарской сорочкой.

— Да вон! — сказали они и взмахнули полотенцами налево.

— Далеко? — спросил Орлов, радуясь, что захватил из дома плавки.

— Не, — сказали они и умчались.

Голубоватый от зноя и стрекоз пруд был обнесен забором с распахнутой в центре калиткой. Перед калиткой на обыкновенном бухгалтерском стуле сидел немолодой бывший военный, за повышенный интерес к спиртному выгнанный из неповоротливой Красной армии, в которой спиртным интересовались практически все, но только некоторым пришлось за это поплатиться.

Розовый, во всем болгарском, подошел к калитке молодой Орлов.

— Пропуск, — хриплым перегаром дохнул на него бывший военный и растрескавшейся, пылающей от жаркого солнца пяткой (кеды валялись рядом) наступил на собственный, только что сплюнутый окурок. — Гони пропуск.

— Какой? — злым молодым басом спросил широкоплечий Орлов.

— Иди на… — радуясь, что можно высказаться, ответил военный. — Кому говорю!

Кровь заиграла в его отравленном теле.

— А ты не выражайся, — прищурился Орлов и темными зрачками поймал на ветке сияющую ото лба до когтей беззаботную птицу. — А то сам пойдешь.

— Га… га… га… да… я т-т-те… кому, бля, сказа-а-а, — захрипел военный и приподнялся на своем когда-то коричневом стуле, — да-а я т-те, бля…

Неожиданно для такого, почти уже неживого человека, он размахнулся и изо всех сил оттолкнул Орлова от калитки, раскачав в его глазах мирную голубизну пруда.

Орлов не упал.

— Убью, бля-я, изур-род-д-дую, бля-я, — в восторге зарыдал военный и, обнажив младенчески розовые, со следами черных зубных корешков, десны, двинулся на Орлова со своими поднятыми, как в опере, дряблыми руками. — Да-а-а, га-а-а, я т-т-те-е…

— Спокойно, Гагарин, — приказал Орлов и, сжав молодецкий кулак, спихнул военного обратно на стул, — кому сказал!

— Ну, урою, — счастливым голосом вскрикнул военный, — ну, ты, бля, припер!

Он опять привстал и обрушил на Орлова несколько ударов сразу. Один из них пришелся по носу и был таким неудачным, что свежая, яркая кровь тут же бросилась из раздувшихся орловских ноздрей на болгарскую рубашку и всю ее перемазала. Орлов вытер кровь тыльной стороной ладони и ею же, тыльной стороной ладони, как гильотиной, срезал военному голову. Голова сделала естественную попытку отвалиться от остального туловища, но, поскольку ладонь молодого Орлова была все же не такой острой, как железо, шея бывшего военного чудом удержала голову на плечах, но сам он стал при этом дергаться, выпучил глаза и, прохрипев «бля, милицию!», опустился обратно на стул, потеряв ненадолго дар речи. Это обстоятельство позволило Орлову безбоязненно зайти на запрещенную территорию и быстрым своим взглядом окинуть ее всю целиком. Он увидел скамейку, вокруг которой валялись костлявые велосипеды, снятая с ног обувь, мячи и майки. Потом он увидел несколько мужских затылков, щек, плеч, рук и лодыжек. Все это двигалось и сверкало, страшно волнуясь оттого, что и на самой скамейке тоже находилось что-то вроде солнца, не такого, может быть, обширного и желтого, как небесное, но не менее небесного, жаркого и притягивающего. Орлов прищурился и мысленно приказал затылкам и велосипедам расступиться. Они расступились, и он увидел Чернецкую.

Ту, с которой у них был ребенок, которого не будет. Которую только что оперировали под марлями и трубками. Из-за которой он не заговорил до сих пор ни с одной из мелькающих мимо девушек. Ту самую Чернецкую, которая была его женщиной и стала женщиной благодаря ему.

Она сидела на скамейке в полосатом — синяя полоска, красная полоска — заграничном купальнике. Волосы ее были распущены, голова слегка — как она часто это делала — откинута назад, ноги вытянуты и положены одна на другую. Она задумчиво шевелила пальцами обеих ног, словно и ими прислушиваясь к тому, что, перебивая друг друга, заливали возбужденные ухажеры. Ярко накрашенные ногти ее ног блестели на желтом песке, словно кто-то рассыпал возле лавочки горстку красных бутонов. Орлов сделал шаг по направлению к ней и вдруг почувствовал, что ему нечем дышать.

«Это от крови», — быстро подумал он и провел рукой по ноздрям.

Крови уже не было, ноздри оказались сухими. Тогда он снял кеды, закатал сначала штаны, потом рукава рубашки (не выделяться, все-таки пляж) и быстро пересек разделяющее их нагретое и вязкое расстояние. Чернецкая увидела его, идущего к ней по песку, окровавленного, обозленного и босого. Она посмотрела на него секунду-другую не отрываясь, и узкие глаза ее вдруг засинели, как у только что прозревшего новорожденного котенка. Она не приподнялась ему навстречу и не выразила радости. Напротив, брови ее стали обидчивыми, а губы скривились. Орлов не успел опомниться, как она перевернулась на лавочке, нарочито оказавшись к нему спиной, и капризно сказала прилипшему к ней мужичью с их брошенными вповалку велосипедами:

— Пошли в воду, я вся перегрелась.

И действительно пошла. Вытянулась во весь свой маленький рост — он увидел, что она стала шире, крупнее — и закрутила, зазвенела бедрами, обеими руками зашпиливая на макушке вьющиеся свои золотисто-ореховые волосы. Велосипедная братва, хрипя и постанывая, повалила за нею. Орлов остался стоять где стоял, чувствуя, что еще минута, и он весь одеревенеет от стыда. Она плыла в дымно-поблескивающей воде, стрекозы задевали ее своими капроновыми крыльями. Ее золотистый пучок, из которого выбилось несколько намокших и ставших от этого черными прядей, струился вслед пучку по воде и был единственным предметом, который различали его полуослепшие от горя глаза. Никого больше во всем голубом пруду. Никого на всем желтом песке. Потом он услышал пронзительный милицейский свисток и оглянулся. От калитки, прихрамывая в тесных зимних сапогах, торопился милиционер (Орлов не видел его лица, что-то красное), и за ним едва поспевал бывший военный, ежесекундно отплевываясь и делая весь чистый радостный песок вокруг себя грязным и отвратительным. Милиционер подошел первым и зачем-то скрутил ему руки за спиной. Орлов заметил, что верхняя пуговица милицейской формы расстегнута и торчит коричневый от несвежести, засаленный воротник рубашки с прилипшими к нему волосинками.

— Покажи пропуск, — приказал милиционер, ненавидя Орлова за молодость и хулиганство.

— Нет у меня никакого пропуска, — ответил Орлов, и в это время золотой пучок плавно развернулся в голубоватом дыму, а вместо него над водой закачалось ее лицо с удивлением и страхом в верхней своей части, там, где лоб и брови.

— Тогда пошли в отделение, будем составлять протокол, — сказал милиционер и, видимо, не разобравшись в том, что Орлов еще школьник, гаркнул на него невпопад: — Чем в армии служить, шляетесь тут, шпана, а служить за вас, придурков, другие будут?