Шрифт:
— Что — зачем? — не понял гинеколог и раздраженно остановился. — Ты что, с ума сошла?
— Я? — вздохнула Зоя Николавна, обращая на него бездонные голубые глаза, налитые слабыми от голода слезами. — Нет, я в порядке.
Сердце дрогнуло внутри запутавшегося в личной жизни гинеколога Чернецкого от этого голубого, ничего от него и не требующего взгляда.
— Зайка, пойдем в ресторан! — вспыхнул он и не удержался: страстно поцеловал Зою Николавну в побелевшие губки. — Что ты меня мучаешь!
— В ресторан? — еле слышно засмеялась страдающая санитарка. — Я же не могу есть. Что мне делать в ресторане?
— Но так ты умрешь! — в ужасе выкатывая на нее зрачки, задохнулся он. — Ты ведь видела, как это бывает!
— Не хочу я жить, Ленечка, — еще тише вздохнула Зоя Николавна и ясным взглядом проводила улетающих в жаркие страны перелетных птиц. — Не хочу.
«Погибнет, — заколотилось сердце гинеколога. — Истощение третьей степени, и все. Вот что! Потому что как она меня любит, это не шуточки! Это не глупости, которые у меня были с Нинкой и с Любой. И с Адой. И со… всеми… с этими… тут совсем другое. Я скотина и… Да. Я скотина. Скотина я, и всё».
— Хорошо, — сказал он отчаянно, — хорошо, зайка. Ты хочешь, чтобы мы поженились? Хорошо. Мы поженимся, зайка.
Зоя Николавна прислонилась затылком к дереву, закинула лицо в небо. Вот как одерживаются победы. Проще простого. Без криков и воплей.
Слышите вы, перелетные? Э-э-эй! Перелетные-е-е-е!
Бедная девочка Лена Аленина задерживалась в своем развитии не только умственно, но и физически. Менструации, которые начались было у нее в седьмом классе, вдруг в конце первой четверти восьмого класса почему-то прекратились, а груди были такими прозрачными и бледненькими, что напоминали двух маленьких медуз, слабо дышащих на морском песке. Тем не менее в том же самом конце ноября, как раз когда у нее прекратились менструации, на адрес специальной школы номер 23 в слегка надорванном конверте и все вдоль и поперек изуродованное штампами пришло из города Манчестера письмо, адресованное Елене Алениной. Так и было написано: To Ms. Alyonin Helena from Peter Dover.
Людмила Евгеньевна, перед которой молча положили это письмо, первый раз в жизни не знала, как ей поступить. Звонить в роно и спрашивать совета не хотелось, потому что в роно и так косо посмотрели, когда Людмила Евгеньевна доложила на собрании директоров и завучей, как замечательно прошли встречи с молодыми английскими школьниками. Отдать письмо Алениной Елене было, разумеется, неправильным, но и совсем не отдать его Людмила Евгеньевна тоже не могла, потому что за спиной манчестерского недоумка стояла туманная Англия со своей сухощавой королевой, морским и воздушным флотом и — главное — несметным количеством враждебно настроенных по отношению к советской власти людей. Которые со времен Антанты ждут не дождутся своего часа.
Первым делом Людмила Евгеньевна, разумеется, письмо вскрыла и, вызвав к себе в кабинет Маргариту Ефимовну, специалистку по английскому языку, велела его перевести.
«Дорогая Елена, — волнуясь и морщась, начала Маргарита Ефимовна, — я много думаю и вспоминаю о тебе. Мне совсем не безразлично то, как ты живешь. Я видел, что ты в Москве была грустная и не рассказала мне ничего о своей жизни. Я думаю, что жизнь у тебя непростая. Решил я рассказать тебе о себе, чтобы мы хорошо познакомились и не были с тобой как чужие. У меня есть родители, которых я очень люблю, и старый дедушка, он живет в Лондоне, и он детский врач. А мои родители тоже врачи и работают в больнице для людей, у которых мало денег и они в этой больнице получают бесплатную медицинскую помощь».
— Ну! — вскрикнула Людмила Евгеньевна. — А мы не ценим! У нас все бесплатно! Любая болезнь! А мы не ценим! Читайте дальше!
«Я хотел бы тоже стать врачом, но не детским, потому что детей я немного боюсь, они такие непонятные. Я хочу стать хирургом и делать операции на мозге. А что ты хотела бы делать, Елена? Я сказал тебе тогда, когда вышел проводить тебя после последнего ужина в Москве, что хотел бы, чтобы ты стала моей женой и переехала ко мне в Англию…»
— Что-о-о? — побелев, прошептала Людмила Евгеньевна.
— Ужас, — пробормотала Маргарита Ефимовна, — ужас, безобразие! Дальше читать?
Людмила Евгеньевна молча кивнула.
«Я знаю, что это не очень просто, потому что я узнавал, и мне объяснили. Но я надеюсь, что ничего невозможного нет, если только мы действительно полюбили друг друга. Ответь мне на этот вопрос: полюбила ли ты меня так, как я, кажется, полюбил тебя? Если да, то я постараюсь через год опять приехать в Москву, и мы опять встретимся. А потом, когда мы оба закончим учиться, я придумаю, как мне приехать в Москву на более длительный срок, чтобы жениться на тебе и увезти тебя в Англию…»
— Вот это да… — Людмила Евгеньевна закусила по своей привычке пухлую нижнюю губу. — А если бы мы не получили этого письма? И оно попало бы прямо к Алениной?
Маргарита Ефимовна молча всплеснула длинными веснушчатыми руками.
— Собрание, — жестко сказала Людмила Евгеньевна. — Общее собрание восьмых классов. И вызвать родителей. Ко мне. Завтра. А сегодня собрание.
— У нее родители — мать и бабушка, — трепеща, прошептала Маргарита Ефимовна.
— Ошибаетесь, — поправила ее Людмила Евгеньевна. — Вы же знаете, что ее отец — это теперь отец Сергея Чугрова. Вот его и вызвать. С бабушкой. Этого так оставить нельзя. Пока она, — и Людмила Евгеньевна криво усмехнулась, — пока она в Англию не уехала. Замуж.