Ее проницательности и умению вести переговоры с партнерами, деловой хватке завидовал и Арсеньич. Помня последнюю просьбу Евгения — без меня как со мной, — он прилагал все усилия, чтобы Татьяна, именно она в первую очередь, чувствовала себя полновластной хозяйкой дела. Только абсолютная власть и абсолютная ответственность в совокупности, по его представлениям, могли дать достойный Жениного дела результат. А взял этот принцип на вооружение он еще в армии, когда видел, что зачастую даже самые острые моменты правая рука командования ограниченного контингента толком не знала, что делает левая. И так у нас во всем, был он уверен. А потому хоть в одном частном, конкретном деле желал видеть настоящий порядок.

Памятуя также просьбу Никольского связаться с адвокатом, Арсеньич еще в день ареста позвонил Борису Сергеевичу Гордину, который принимал участие в рассмотрении уголовного дела АНТа, куда так хотелось некоторым «друзьям» притянуть и Никольского. Но тогда не получилось, и во многом благодаря Гордину.

Достаточно пожилой уже человек, явно старой адвокатской закваски — нет, не той, которая молча и подобострастно выслушивала откровения Андрея Януарьевича Вышинского, еще задолго до чудовищного тридцать седьмого года объявившего, что советский суд «должен исходить и всегда исходит исключительно из соображений государственной и хозяйственной целесообразности», — Гордин скорее походил на еще более давних российских интеллигентов, которые называли себя «защитниками», — типа Петра Акимовича Александрова или Владимира Ивановича Жуковского патриархов русской юриспруденции. Он и внешне был похож на Жуковского, особо почитаемого им за то, что из принципиальных соображений оставил должность обвинителя, товарища прокурора Петербургского окружного суда, и перешел к адвокатской деятельности, где особенно ярко проявился его талант защитника. Борис Сергеевич был худощав, небольшого роста. Голос имел негромкий, а профилем напоминал Мефистофеля работы скульптора Марка Антокольского — такие же острые черты лица, усы с воинственно торчащей бородкой, внимательные, глубоко запавшие глаза. И, так же как его замечательный предшественник из прошлого века, «не умел мириться со злом и не знал уступок в вопросах чести» (именно так писали современники о Жуковском).

Борис Сергеевич, помня прежнее свое дело, в котором он проявил, по словам несколько обескураженного прокурора, излишнюю «настырность», охотно согласился с просьбой помощника Никольского, сообщившего ему, что Евгений Николаевич попал в беду и ему «клеят» связи с ГКЧП, к которому он непричастен никаким боком. Гордин обещал принять свои меры и сообщить о дальнейших шагах.

Десятидневный срок для предъявления обвинения давно истек, Никольский недоумевал, а потом стал открыто злиться по поводу элементарного нарушения его гражданских прав на защиту и вообще уголовно-процессуального законодательства.

Однажды, когда следователь в очередной раз вызвал его к себе в кабинет и неожиданно вежливо спросил, нет ли у него еще каких-либо ходатайств и претензий к следствию и дали ли ему книгу для просветления мозгов, Никольский сдержался, чтобы не врезать ему по физиономии — хватило бы и силы и ловкости. Только опустошенность свою душевную он по-прежнему выгонял из себя предельно сложными физическими упражнениями. Поэтому он вежливо попросил следователя вернуться к его прежним требованиям: обвинение и адвокат. В противном случае, решил припугнуть, хотя и не знал, чем может кончиться, обещал объявить голодовку.

Понимал уже следователь, с кем имеет дело. Чувствовал что просто так и для него это не пройдет. Идиотская ситуация, в которой подследственный отказывается отвечать на вопросы и требует в общем-то законных вещей, а он, следователь, теперь уже совершенно ясно, втравленный в эту весьма опасную историю, не может ничего путного противопоставить.

Жирнов доложил о своих трудностях Василию Васильевичу Максимову, чем тот был весьма недоволен. По его представлениям, дело, стоящее на контроле в высших государственных инстанциях, должно было бы решаться в общем плане подготовки судебного процесса по Ге-Ке-Че-Пе. Он старательно подражал Президенту России и, подобно ему, презрительно выговаривал эту неудобоваримую аббревиатуру с паузами. Но, обеспокоенный тем, что подержат-то Никольского в лефортовском изоляторе, собственно, по его неофициальной просьбе и как бы это дело однажды самому не вышло боком, Максимов решил подстраховаться. Он пригласил к себе помощника товарища Сучкова и изложил тому суть своих трудностей.

Помощник Сучкова обещал все передать шефу, но заметил при этом снисходительным тоном, явственно намекая на уже давно переданную, согласно договоренности, сумму с шестью нулями, что, вообще говоря, они ожидали от областной прокуратуры большей активности и смекалки. И если дело так дальше пойдет, то...

Это многозначительное «то» на прощанье вконец испортило настроение Максимову. А дальше что делать? К каким материалам дела допускать адвоката согласно статьи 201 УПК РСФСР?

И тут его осенило — все-таки огромное значение имеет опыт! — гениальное и простое решение, которое и надо было провести в жизнь.

Жирнов давно себя чувствовал не в своей тарелке. Как бы ни указывал областной прокурор на особую важность этого дела, он видел явный сговор, в котором ему отведена роль подставной фигуры.

Согласно списку должностей и лиц, указанных в анонимке, авторство которой теперь ему, при соответствующей, разумеется, необходимости, установить не представляло бы большого труда, он допросил большинство вышеозначенных фигур, за исключением тех немногих, кто в настоящий момент находился в заграничных командировках. Картина открылась уныло однообразная, как на картине «Владимирка» художника Левитана.

По содержанию показания свидетелей мало отличались одно от другого. И все сводилось к одному — жулик. Не мелкий карманник, естественно, а в крупном, государственном масштабе. И не случайным кошельком здесь пахнуть должно, а миллионами кошельков обманутых граждан.

И вместе с тем практически все без исключения показания были не конкретными, без четких фактов и расплывчатыми, почему-то напоминающими обтекаемые характеристики, выдаваемые предприятиями своим служащим в недавние времена по любому житейскому требованию. Только, разумеется, с обратным знаком. К примеру, если, скажем, писалось: устойчив в семейных отношениях, доброжелателен с товарищами и так далее, то тут было — и неустойчив, и еще как недоброжелателен! Убить его мало, подлеца этакого! Но это все пока эмоции. Нужны были факты.