– Вот именно, – сказал Бирчингтон. – Стало быть, он и сам социалист, и в то же время против социалистов. Я прав или нет?

– Дума Керенского «социалистическая» только по названию, – возразил Махно своим гортанным славянским голосом. – Только по названию.

– Я держусь точно такого же мнения. Там нет настоящих социалистов. Там только тори под другим наименованием, верно?

– Политики, – лаконично констатировал Махно.

– И в этом вы заблуждаетесь, камрад. То, что они не являются настоящими социалистами, не означает, что настоящий социалист не является хорошим политиком.

Я хотел уже удрать от этих дебатов, но Бирчингтон крепко удержал меня за руку.

– Останьтесь еще на минутку, старина. Я хотел бы, чтобы вы вынесли свой приговор. Итак, что вы понимаете под этим словом – «политика»? Вы видите, я по профессии инженер и, насколько я понимаю, – довольно неплохой инженер. Для меня политика означает то же самое, что правильный запуск техники. Если у вас есть машина, которая будет хорошо работать без крупных ремонтов, то это очень хорошая машина. И точно такой же должна быть политика. А если машина состоит из простых деталей, в которых всякий дилетант может легко разобраться, тогда это то, что называется вашей демократической системой. Я прав?

– Вы псих, – констатировал Махно и почесал нос.

– Что?

– Вы не правы и не неправы, вы просто чокнутый.

Меня это развеселило, Махно – тоже, но Бирчингтон был поражен.

– Вовсе нет. То, что я сказал, самоочевидно. В высшей степени очевидно и самоочевидно, я бы подчеркнул. Как хорошая машина. Это несомненно. Что может быть логичнее, чем безупречно работающая паровая турбина, к примеру?

– Рационалистическое хулиганство, – заявил Махно, произнося «р» с той иронической манерой грассировать, на которую способны только славяне.

– А как быть с вашими романтическими бреднями? – осведомился Бирчингтон. – Все взорвать и начать с начала. Весь мир… как это у вас? …до основанья, а затем… А?

– Лозунг ничуть не хуже вашего. Но я об этом вовсе не говорил.

– Но это вытекает из того, что вы говорили, милейший. И это – ваш анархизм. БУММ! – и он засмеялся, как смеются люди, у которых клинически плохо с чувством юмора.

Хотя мне было жаль Махно (пусть даже его политические воззрения вызывали у меня мало симпатии), с меня было довольно. Пробормотав невнятное извинение, я начал ретирадные маневры по направлению к тому месту, где стояли мои знакомые. Они курили трубки и беседовали о воздушных кораблях. Тема их разговора была мне куда милее, чем та, что предлагал Бирчингтон.

Но Бирчингтон впился в меня.

– Нет, еще секунду! Я хочу узнать от вас вот что: кто обязан принимать решения, если в стране нет правительства?

– Одиночка, – заявил Махно.

Я пожал плечами:

– Если исходить из этой гипотезы, наш украинский друг совершенно прав. А кто вообще в состоянии принимать решения?

– Каждый за себя.

– Ха! – торжествующе воскликнул Бирчингтон. – Ха! И что же тогда это такое, как не демократический социализм! Это как раз то, во что я верю.

– Я думал, вы верите в машины, – я не смог удержаться от этого тычка.

Бирчингтон не уловил моей легкой иронии, как он оставлял без внимания и все саркастические замечания Махно. Возможно, ирония была для него слишком легкой.

– Демократические, социалистические машины, – он сказал это так, точно обращался к маленькому ребенку.

– Это не анархизм, – упрямо заявил Махно. Однако он вообще не пытался ни в чем убедить Бирчингтона. Он пытался его прогнать.

– Я вижу, что некоторые из моих товарищей хотели бы со мной поговорить, – сказал я Бирчингтону, подмигнул Махно и отправился прочь. Но Бирчингтон помчался за мной.

– Вероятно, вы – воздухоплаватель, как и эти люди. Разве вы не верите в преимущества оптимальной техники? Разве вам не случалось мечтать о моторе, который вряд ли оставит вас в беде, о контрольной системе, которая будет функционировать наивозможно простым образом?

– Воздушный корабль – не страна, – сказал я. По несчастью, меня услышал один ничего не подозревающий второй офицер с разбитой «Герцогини Салфорд», который не заметил Бирчингтона.

– В высшей степени могут, – сказал он. – Они как маленькие государства. Я думаю, каждый должен научиться находить общий язык с другим…

Я отдал его на растерзание Бирчингтону. Когда он понял, в какую неприятность сам себя втравил, выражение тихой безнадежности скользнуло по его лицу. Я помахал ему из-за спины Бирчингтона и удрал.

Это был один из самых легких моих побегов от Нервогрыза из Рисири. Плен сам по себе был уже достаточно скверным обстоятельством, и, как многие другие, я постепенно проникался яростью. Это было чистилище, но Бирчингтон превращал его в ад. Меня до сих поражает, как это никто не свернул ему шею. А избавиться от него было просто невозможно.