— Я беспокоился.

— Надеюсь, ты не торчал здесь на холоде все это время, — говорит Гоголь и по отцовскому молчанию понимает, что именно так он и поступил. Ему приходит в голову, что отец, наверное, скучает без мамы и Сони. Наверное, он чувствует себя одиноким. Но его отец — из тех людей, что никогда не говорят открыто о своих желаниях, настроениях или нуждах. И они молча идут к машине, забираются в холодный салон и отправляются домой.

Ночь такая ветреная, что машину буквально качает на ходу. Темно-коричневые листья размером с мужскую ладонь летят через дорогу мимо ветрового стекла. Обычно во время таких поездок отец расспрашивает его о занятиях, о том, хватает ли ему денег, о планах на будущее, но сегодня они молчат. Ашок сосредоточен на дороге, Гоголь крутит радио, пытаясь поймать музыкальную волну.

— Я хочу рассказать тебе кое о чем, — вдруг говорит отец, когда они сворачивают на Пембертон-роуд.

— О чем?

— О твоем имени.

— Об имени?

Ашок выключает радио.

— Да, об имени Гоголь.

В последнее время его так редко называют Гоголь, что он уже не бесится, когда слышит это имя. После трех лет существования в качестве Никхила он немного успокоился.

— Для этого была причина, — настаивает отец.

— Ну да, баба, я знаю. Гоголь — твой любимый писатель.

— Не только, — произносит отец, въезжая во двор. Он выключает двигатель и фары, расстегивает ремень, но не двигается с места. — Была еще одна причина.

Глядя прямо перед собой и сжимая руками руль, отец рассказывает сыну о той ночи двадцать девять лет назад и об аварии, которая случилась на пути в Джамшедпур. Он рассказывает о том, как старенькая книга спасла ему жизнь, и о годе физических мучений и полной неподвижности.

Ошеломленный Гоголь слушает его, не сводя глаз с отца. Расстояние между ними — лишь несколько дюймов, но ему кажется, что отец вдруг отдалился от него на целую милю. Как он мог столько лет хранить эту тайну, перенести неимоверные страдания — и молчать об этом! Гоголь представляет себе, как отец, совсем молодой еще человек, садится в поезд, открывает книгу и погружается в чтение, прихлебывая чай, предвкушая общение с дедушкой и бабушкой, а уже через пару часов истекает кровью в искореженном вагоне. Он вспоминает пейзаж Западной Бенгалии, знакомый ему по их поездкам в Индию, представляет себе искалеченное тело отца, застрявшее между обломками полок, среди сотен мертвых тел, и санитаров, несущих его вдоль темно-коричневых вздыбленных вагонов. Он пытается представить себе жизнь без отца, мир, где его не существует.

— А почему ты никогда не рассказывал мне об этом? — спрашивает Гоголь. Его голос срывается, звучит хрипло, грубо, но в глазах стоят слезы. — Почему рассказал только сейчас?

— Да все как-то казалось не ко времени, — растерянно произносит отец.

— Но выходит, ты мне лгал все эти годы. — Ашок молчит, и Гоголь добавляет: — Поэтому ты и хромаешь, верно?

— Это случилось так давно. Я не хотел тебя расстраивать.

— При чем тут расстраивать? Ты должен был мне рассказать.

— Может быть, ты и прав, — соглашается отец, мельком глянув в сторону Гоголя. Он вынимает ключи из зажигания. — Ладно, пойдем домой. Ты, наверное, умираешь от голода.

Но Гоголь не двигается. Он пытается переварить информацию, и он чувствует себя так погано, как будто это он виноват в случившемся.

— Мне так жаль, баба!

Отец слегка усмехается.

— О чем ты? Ты здесь ни при чем.

— А Соня знает?

Ашок отрицательно качает головой:

— Пока нет. Кроме твоей матери, в этой стране не знает никто. Теперь и ты знаешь. Я всегда хотел рассказать тебе об этом, Гоголь.

Звук этого имени, к которому он так привык за двадцать лет своей жизни, вдруг связывается в его сознании с давней трагедией, как будто он носил воспоминания о ней в своем теле.

— Значит, думая обо мне, ты думаешь обо всем этом? — спрашивает Гоголь отца. — Я напоминаю тебе ту ночь?

— Нет, — просто отвечает отец, хватаясь рукой за бок жестом, который до сегодняшнего дня всегда удивлял Гоголя. — Ты напоминаешь мне обо всем, что последовало за ней.

Теперь Гоголь живет в Нью-Йорке. В мае он закончил Колумбийский университет, получив степень магистра архитектуры. Он работает в крупной фирме в центре Манхэттена, занимающейся в основном выполнением международных проектов «под ключ». Конечно, он не так рисовал себе будущую работу — ему всегда хотелось проектировать частные дома и квартиры, заниматься дизайном помещений. Однако его университетский руководитель посоветовал ему не торопиться: мечты сбываются не сразу, вначале надо заработать себе репутацию, а для этого полезно потрудиться в престижных фирмах. И вот он сидит за столом у окна, выходящего на стену соседнего здания, он — член команды архитекторов, проектирующих гостиницы, музеи, головные офисы крупнейших корпораций в городах, где он никогда не бывал: в Брюсселе, Буэнос-Айресе, Абу-Даби, Гонконге. Конечно, он отвечает только за крошечные составляющие общих проектов — лестницу, вентиляционную шахту, окно или коридор. Его разработки никогда не принадлежат ему одному, и тем не менее он чувствует радость и гордость оттого, что после стольких лет изучения теории и выполнения «бумажных» проектов его детища получают реальное воплощение. Гоголь работает допоздна, выходит на работу и в выходные, вычерчивает планы внутренних помещений на компьютере, пишет спецификации, клеит модели из картона по чертежам. Он снимает студию в районе Морнингсайд-Хайтс — просторную комнату с двумя окнами, выходящими на Амстердам-авеню. Вход найти непросто, исцарапанная стеклянная дверь зажата между киоском печати и маникюрным салоном. Но это — его первая отдельная квартира, и после многолетней жизни в общежитии он чувствует себя королем. Впрочем, в комнате так шумно, что, когда он разговаривает по телефону, его часто спрашивают, не с улицы ли он звонит. Коридор превращен в кухню, но она крошечная, так что холодильник пришлось поставить в комнате. На плите чайник, в который он ни разу не налил воды, на кухонном столе — тостер, который он еще не включал.

Родители переживают, что он очень мало зарабатывает, время от времени отец посылает ему чеки, чтобы он смог заплатить за аренду квартиры. Они были против того, чтобы он поступал в Колумбийский университет, надеялись, что он выберет архитектурное отделение Массачусетского технологического института. Однако после четырех лет в Нью-Хейвене он не захотел возвращаться в Массачусетс, единственное место в Америке, которое знали его родители. Он не желал посещать отцовскую alma mater, не хотел снимать квартиру на Сентрал-сквер, где некогда жили его родители. Он не желал ходить по улицам своего детства, приезжать к родителям на выходные и таскаться на бесконечные пуджа и бенгальские вечеринки. Он хотел идти своим путем.