— О Мать Божья, если не Дмитрий, то кто введет меня в Кремль?

Поздней ночью въехал Шуйский в Можайск. Город спал. Перекликались караульные, лаяли, зачуяв чужих, псы. Над городом висели яркие звезды. На серп луны наплывало рваное облако.

С полпути от Клушина князь Дмитрий Иванович пересел с коня в колымагу. Намерился поспать, да сон не брал: мыслил Жигмунда повоевать, ан от его коронного насилу ноги уволок. Только у Можайска опомнились московские воеводы, остановили полки. Ждали прихода из Царева Займища Елецкого и Валуева, но, так и не дождавшись, начали совет.

Шуйский попрекнул Валуева с Елецким:

— Эко запоздали с подмогой.

Голицын плечами пожал:

— Так бой-то у нас скоротечным был…

Шуйский фыркнул:

— Ско-ро-течный!

А сам подумал: меньший Голицын точь-в-точь старший. Одним словом, братья. Но вслух сказал:

— Им бы, воеводам, к нам поспешать, а они, видать, плелись с прохладцей. И нынче где?

Не знал Шуйский, что Елецкий с Валуевым Царева Займища и не покидали, а вступили в переговоры с коронным гетманом.

Посмотрел князь Дмитрий Иванович на Мезецкого и Голицына:

— Какой совет будет?

Воеводы переглянулись. Голицын спросил:

— Поди, государь во гневе? Одначе не наша беда. Аль не так?

Мезецкий поддержал:

— Делагарди с Горном первыми побежали.

— Доколь пятиться? — оборвал Шуйский.

Зажал Мезецкий бороду в кулак, не стал пререкаться.

— Так как, воеводы? Будем отходить к Москве либо здесь ждать коронного? — мрачно спросил Шуйский.

Воеводы оживились:

— От Можайска никуда.

— Достаточно, показали неприятелю свой тыл.

— Так, так, — согласился Шуйский. — И хоть свои изменили, сил у нас и ныне поболе, чем у Жолкевского.

— Огневой наряд растеряли, — заметил Мезецкий. — Надобно государю челом бить, чтоб пушек добавил.

Шуйский проворчал недовольно:

— Как мы теряем, то пушкарный двор за нами изготовлять не поспеет.

— Нынче литье на пушкарном дворе захирело, — заметил Голицын.

— То так, — кивнул Мезецкий.

Шуйский поднялся:

— Уговорились, воеводы: за Можайск держаться.

— Да уж куда дале, — согласился Мезецкий.

Голицын пошутил мрачно:

— Разве что в Москву…

В двухъярусных хоромах князя Голицына давно уже погасили свет, лишь в отдаленной, малой горнице, что оконцами на хозяйственный двор, горела свеча. Сидя за столом, Василий Васильевич ждал гостя. Позвал отай, не увидели б чужие глаза, не услышали уши недоброжелателя, не разболтали бы злые языки. Ныне Шуйский в каждом недруга зрит, совсем мнительным сделался. Видать, конец царству своему чует. Воистину, муха в августе-устаре, перед сдохом, зло жалит…

Обхватив ладонями седые виски, Голицын смотрит на свечу. Пламя чистое, и желтый язычок растапливал воск. Оплывая, он стекал на серебряный поставец…

Намедни брат Александр весть из Можайска прислал: крепко побил их гетман под Клушином. А еще, что стоят они непрочно и ежели коронный надавит, вряд ли и в Можайске удержатся…

Князь Василий Васильевич подумал о том, что лучше уж Владислав, чем Шуйский. Королевич — лях, и противу него люд поднять можно, а тогда Земский собор, глядишь, и его, Голицына, на царство изберет…

Очнулся Василий Васильевич, когда в горницу вошел Захар Ляпунов.

— Здрави будь, князь, почто звал?

— Здравствуй и ты, думный дворянин. Садись.

— И то, в ногах правды нет.

— А что, Захарий Петрович, о чем Прокопий уведомляет? — спросил Голицын.

— Отошла Рязань от Шуйского.

— В том нет сомнения. Пора Василию место знать. А коли подобру не желает, помочь надобно.

У Ляпунова на губах заиграла усмешка:

— Согласен, князь. Однако кого на царстве видишь?

— Может, королевича? Тем паче кое-кто из бояр уже звал его, — сказал Голицын и посмотрел вопросительно.

Захар бровь поднял:

— Не ждал, князь, от тебя такого.

— Отчего? Почему бы не Владислав?

— Латинянин он.

— Крещение примет.

— Ляхов и литву за собой поведет. Аль не испытали подобное при первом самозванце?

— Неугоден королевич — иного сыщем.

— А нам, Ляпуновым, от того какая честь?

— Многая.

— Коли такое посулено, можно и поразмыслить.