Древняя старуха ковыляет через улицу, неловко обходя лужи, подернутые жирной, вонючей, зеленоватой пленкой. Иногда сандалии ее зачерпывают густую жижу, и в рассохшиеся трещины забивается грязь. Не обращая на это внимания и по-прежнему фальшиво насвистывая мелодию гимна всех трудящихся, она добирается до противоположного тротуара. Из щелей цементных плит проросла трава. Море неспокойно шумит, и внезапно налетевший порыв ветра поднимает густое облако пыли. Асфальт покрыт вековой коркой нечистот. Шпионящие друг за другом бабенки бегают по окрестным домам, орут, клянут Матерь Божию и матерь социалистичью – социализма, который упрямо не хотел рождаться на этом обуянном всеми бесами острове. Они проклинают Великую Фигуру и всех святых, и богов Олимпа, и иже с ними. Кука Мартинес – сама невозмутимость. Ее уже ничем не удивишь. Тело ее колышется в воздухе, словно бумажное, глаза сощурены от летящего в них песка, сальная грива волос так свалялась, что там впору проделывать ходы жучкам-короедам. Ветер вырвал у нее из рук мусорное ведерко, но она по-прежнему бредет, шаркая и покачиваясь, неподвижно глядя перед собой, а может быть, внутрь себя, погружаясь в воспоминания. Она с трудом пытается вспомнить, что ела вчера. Нет, вчера ничего. Поджарку из ветра и кусок воздушного пирога. Сегодня, пожалуй, попробует сделать бифштекс из кусочка старого плюшевого половичка, который она положила отмачивать уже полмесяца назад. Впрочем, может быть, и сегодня она обойдется без обеда – совсем пропал аппетит. Иногда ей удается улыбнуться. Само собой, у нее болят вены, мозоли, вросшие ногти, нарывы под мышками, а порой ее настигает совсем сумасшедшая боль – на одной из грудей образовался небольшой шарик. Вернее, огромный шар на той малости, что осталась от груди. Может быть, это рак – ей все едино. И пусть никто не думает, что, погрузившись в такую бездну усталости и страдания, она станет волноваться из-за какой-то чепухи, вроде рака. Она подумывает как-нибудь сходить в больницу «Эрманос Амейхейрас»: если там будет анестезия, понадобится только небольшая операция и – прощай опухоль. «Тут у меня шарик перекатывается, то вниз, то вверх – так больно!» Почти как в песне поется. Кука Мартинес знает, что этого добра – больниц показушных – у Революции достаточно: пусть нет аспирина, аэрозоля для астматиков, лампочек, тарелок, простынь, ваты, спирта, зато больниц – хоть пруд пруди. Как-то раз одну из них даже подарили Вьетнаму. Рассказывают, что вьетнамские товарищи, с помощью инструментов для стерилизации, научились обрабатывать дрожжи. Ну и построили пивной завод. Но тут ничьей вины нет, разве что американского империализма. Он-то всегда под рукой, на него можно валить что угодно. Однако, если разобраться, то в клиниках для туристов всего хватает. Вот уж где воистину доллар смягчает страдание. Но так недалеко и до нового синдрома: страсти по доллару.

Угол Кальсады. Тут находится загробного вида представительство Соединенных Штатов – самое обшарпанное, уродливое и никчемное здание во всей вселенной, но в то же время – находящийся под пристальнейшим полицейским надзором предмет сокровенных вожделений, осаждаемый местным населением. Потому что добиться встречи с консулом – все равно что выиграть в лотерею. Да и действительно, существует визовая лотерея, и, если тебе говорят «да», то есть ты получаешь разрешение на поездку к УРСУЛЕ САНЧЕС АБРЕУ (специальное имя, придуманное для телефонных разговоров), то слава в вышних и в человецех благоволение.Но добиться положительного ответа так же трудно, как свободы Анджелы Дэвис – помнится, мы так пламенно требовали ее на утренниках в начальной школе. Море ревет, как разъяренный бык. Не устаю предсказывать, что Иемайа в этом году соберет много крови, омоет в ней свои срамные части и вытрет их о землю. Кажется, что волны перехлестывают через парапет и несутся по городу, как паруса, затеняющие неверный солнечный свет. Город пропитан соленой моросью – это ветер яростно гонит море на город, как некая злая сила. Ветер срывает жалюзи и выламывает рамы, телевизионные антенны улетают в небеса, раня облака своими заржавленными остриями. Параболическая антенна – модный национальный цветок – старается удержаться из последних сил, но косой порыв ветра срывает и ее. Срывает, уносит, как далекую революцию тридцатых, или другую, или то, что от нее осталось. Если, конечно, что-то осталось.

Вдруг Кука Мартинес пораженно замечает, что идет, как танцующий Майкл Джексон, – словно бы по дорожке, движущейся ей навстречу. Ей кажется, что она передвигается, но ноги топчутся на одном месте. Она затевает спор с ветром: кто кого, чья возьмет. Старуха упрямо идет вперед – я буду упорствовать, даже если мир посчитает меня безумным…А ветер, коварный и злобный, сукин сын, бросается со всей силой и яростью на хрупкое согбенное тело. Организм старухи мобилизует последние запасы витаминов сорокалетней давности. Кто хорошо питался в детстве, того не устрашат ни хитроумные захваты дзюдоистов, ни кунштюки каратэ, ни фокусы чрезвычайного периода. Хороший бифштекс и стакан компота «Гербер» заменят вам черный пояс мастера боевых искусств на первом же году жизни. Вот что-то пронеслось мимо: сломанная ветка, цветок, мертвая бабочка, загаженный клок туалетной бумаги? Неопознанный объект – хитроумная выдумка банкиров, использовавших изобретение Гутенберга, – прилипает к ее лицу, зашоривает глаза. Кука Мартинес мигает, но бумажка словно приклеилась к морщинистым скулам. Нет сил, чтобы поднять тощие руки и отлепить ее – ветер заламывает руки назад. Кука Мартинес старается пошире открыть глаза. Буря внезапно стихает, море успокаивается, становится похожим на большую миску с бульоном. Солнце ослепительно вспыхивает, как крышка с бутылки пива «Атуэй», втоптанная в асфальт. Этопо-прежнему закрывает Куке глаза. Кука понимает, что бумажонка, видать, редкостная, и на просвет ей удается прочесть надпись большими красивыми буквами, украшенными какими-то витиеватыми знаками, мешающими понять слово из чужого языка: ONE. [21]

Конечно, она уже стара, хотя и не слишком, и вполне в здравом уме, но чувствует себя Мафусаилом. Она быстро шарит руками по бокам, сзади и молниеносно прячет зеленую долларовую бумажку туда, где в былые времена пышно круглилась грудь. Доллар! Боже мой! Старенький, чудом воскресший Лазарь! Что же ей купить?!

– Ну да, конечно, чупа-чупс, нет-нет-нет, кока-колу, но что тогда скажет про меня XXL – противник всех вражеских напитков? Лучше всего, лучше всего куплю пачечку масла. Или, или… А почему бы и не пудру? Я уже столько лет не красилась…

Старухе кажется, что лестнице нет конца. Навстречу ей опрометью сбегает Факс. Факс молоденькая, ей всего двадцать лет, и она безвылазно проводит время в гостинице «Националь». Она не массажистка и в рот не берет. Просто сошла с ума из-за двух смертей – одной физической, другой душевной, о чем я расскажу в другой главе. А потом еще больше задвинулась, когда узнала, что в гостиницах установили машинки, которые за несколько секунд могут передать письмо хоть к черту на кулички. Она готова каждый раз с пеной у рта спорить, что тут нет ничего удивительного, что у нее украли идею, что на самом деле первенство принадлежит ей, потому что в области связи она настоящий зубр. Ей раз плюнуть связаться по факсу с любым духом. Простите, она в мгновение ока способна… Она регулярно получает послания от Ленина, Маркса, Энгельса, Розы Люксембург… Любопытно, что все духи ее – коммунисты. Она во всем винит электрошоки, которыми ее лечили в санатории для шизиков. И вот она ходит по гостиницам, ищет миллионера, который запатентовал бы ее проект, так как существует мнение, что в не очень отдаленном будущем каждое живое существо станет Факс-Медиумом. Мы сможем сообщаться с Христом, Сервантесом, Хуаной Инее де ла Крус, Наполеоном, Паскалем, Гете, Нижинским, Мерилин Монро, Дж. Ф. К., Сен-Жоном Персом и Лалитой, Че Геварой, Джеймсом Дином, Джоном Ленноном, Марлен Дитрих… словом, со всеми мифологическими персонажами, которые так обогатили или обгадили нашу жизнь. Факс говорит, что в будущем в мире восторжествует совершенно новая социальная система, не коммунизм, конечно, а как бы некая смесь: лучшее от комму и самое прогнившее от капи, что-то вроде капи-комму. Об этом ей поведали Маркси и Розита Люкс – звучит точь-в-точь как два сорта мыла. Кука Мартинес едва приостанавливается, чтобы поприветствовать девушку, но Факс хватает ее за плечо и целует, вне себя от радости:

– Кука, я только что факсировала с Энгельсом… Капитализм – на краю пропасти!

– Это точно! Поглядим, не утянет ли он за собой социализм, – раздается с верхнего этажа голос Фотокопировщицы, она у нас этакий ходячий анекдот. – Нет, честно говорю, совсем околдовали девчонку, заморочили – дальше некуда. Спрашивается, кто, кроме нее и Великой Фигуры, всерьез говорит о коммунизме на этом вонючем острове. Все знают – это попахивает клиникой.

Фотокопировщица съезжает по перилам, распространяя вокруг запах тухлой рыбы; на перилах остается белесый вонючий след. Фотокопировщица не только шутница, но и никогда не носит трусики. Дело не в принципе, с принципами у нее всегда было слабовато. Ребенком ее привели в больницу, чтобы удалить гланды, но медсестра перепутала выписанные направления, и ей удалили яичники. Что же касается трусиков, то, будучи интимной принадлежностью, они с каждым днем становятся все большим анахронизмом, постепенно переходя в область археологических интересов.

– Карукита, старушка, не поддавайся вражескому влиянию. Остается только один вариант… нулевой. Нулевой вариант в мирное время. Вскорости нам предстоит пройти длительный этап капиталистического развития, в результате чего мы придем к победе коммунизма. Потом, когда мы устанем от коммунизма, опять настанет период капи-комму. Таков закон цикличности. Во имя цикла, цикла и еще раз цикла, аминь.

– Нет, вы только посмотрите, она думает, что это будет длиться целую вечность! – восклицает Фотокопировщица в полном восторге.

– Не я одна бессмертная. Револ-люция сделала вечными всех! – более чем сухо возражает ей Факс.

Между тем Кука Мартинес, зажатая между двумя спорщицами, как в ловушке, переводит взгляд с одной на другую, как зритель на трибунах «Ролан Гаррос» в разгар матча между Штеффи Граф и Моникой Селеш. После тридцати – все одни базары. Все только свары, склоки. Люди разучились жить реальной жизнью. Словно переселились в бессмертие. Даже Фотокопировщица, такая пессимистка, говорила каким-то трансцендентным тоном, и не просто говорила – изрекала. Каждый хотел все решить за другого! Какой комплекс власти! В перспективе идеал всякого кубинца – стать таким же, как XXL. Вот в чем корень всех наших несчастий – мы одержимы жаждой быть такими, какими мечтал видеть людей Марти. Злую шутку сыграла над нами постоянная сосредоточенность на Сверхвеликой Фигуре; он до сих пор оказывает такое вредное гипнотическое влияние на население, что мы с утра до вечера только и говорим о нем.