“Ты, говорит, парень, как думаешь работать-в кепочке? Сбежишь”.

– “Не сбегу!” Силантий усмехнулся, дал мне в руки лопату. Через два часа подходит:

Не спросил. .Лишь губами пошевелил: “Ну, как?” Я в ответ пролязгал зубами: “Нич-чего…”

Турнул он меня в растворный узел. Там калорифер.

На другой день прихожу на корпус. Силантий уставился на меня как на привидение. Молчит. И я молчу…

Наконец выдавил из себя: “Ты?” Протягивает лопату молча. Куда становиться - молчит. За весь день только и вымолвил: “Наше дело каменное слов не любит. Глаза есть - смотри…”

Смотреть смотрю, но не вижу ничего. Одна думка как бы не окоченеть насмерть.

На третий день, только я появился, Силантий протягивает мне бумажку с адресом: “Мчись, говорит, получай зимнюю спецовку…”.

Игорь Иванович хотел уж перебить Александра: его рассказ был сродни открытому лицу парня. Игорь Иванович радовался этому, но… в рассказе не было ответа на вопрос, составлявший главную тревогу Некрасова: почему тот неизменно молчит? Прав ли- не прав - молчит, как безязыкий!

Давно отметил, но как бы пропускал мимо ушей речевую особенность Александра: “Я был поставлен…” “Мне было приказано…” “Как-то дали развернуться, отвели “захватку-захваточку”- любо глянуть!”

Да ведь почти все глаголы в речи Александра страдательного залога: “Бригада была сколочена…”, “вытащен ””был, можно сказать, краном в бригадиры…”

И такое не только в его.

В бригаде Силантия плакались: “Не были мы обеспечены материалом…”

В бригаде Староверова ликовали: “Всем-всем мы были снабжены…”

Иные темпы, иное настроение, но… тот же пассивный или страдательный залог! То же ощущение полнейшей их, строителей, зависимости не столько от своих собственных рук и ума, сколько от кого-то…

Из университета торопили: приказ подписан! Кафедра прислала приглашение на очередное заседание. После заседания заведующий кафедрой, глубокий старик Афанасьев, автор сборника фольклора в годы отмены на Руси крепостного права, попросил Игоря Ивановича “поделится своими воспоминаниями о стройке”

Игорь Иванович рассказывал о размахе строительства жилья, которого при Сталине никогда не было, а думал о том, что беспокоило его давным-давно, с того самого момента, когда Александр безмолвствовал у профкомовских дверей. Впрочем, нет, гораздо раньше. С тех пор, когда Александр перекосил стену и клетчатая кепчонка его угодила в раствор. Как безропотно тогда Александр вытащил безнадежно испачканную кепку из бадьи!

Беспокойство Игоря Ивановича, он понимал это, вовсе не вызывалось одним лишь Александром. Но глубже и нагляднее всего оно связывалось в его представлении именно с ним.

Глядя куда-то поверх лысоватой, в белом пушке головы заведующего кафедрой, Игорь Иванович вдруг со всей ясностью, которая наступает обычно, когда мысль человека долго бродит вокруг одного и того же явления, сформулировал не совсем для него новую и все же поразившую его мысль: “Александр Староверов - рабочий в рабочем государстве. Хозяин жизни. “Его величество рабочий класс”, как недавно писала “Правда”. И… страдательный, или пассивный, залог в его языке.

.. .Прежде всего хотелось поделиться своим “открытием” с Ермаковым. Немедля!

Однако университетские друзья Игоря , которым он рассказал о языке Староверова, умерили его пыл: ” Все это убедительно для них. Но что скажет Ермаков? Тем более Инякин, похваставшийся недавно в своем выступлении для избирателей тем, что он от рождения ” рабочая косточка” и “университетов не кончал” . Интеллигентская рефлексия? Легковесное теоретизирование? Ермакова убедит лишь нечто живое, трепещущее, как рыба в неводе, и весомое, как кирпич, факт, столь же неотразимый для него, как для них - морфология Александра Староверова.

Но стройка дала Игорю Ивановичу и такие факты.

В трест приехал корреспондент журнала “Огонек”, очкастый, в летах, только что вернувшийся с Северного полюса. Он слышал о Староверове, лучшем бригадире Заречья, и разыскивал его.

Игорь Иванович повел журналиста в прорабскую, испытивая противоречивое чувство. Он гордился Александром, к которому прислали не новичка, а этакого журнального зубра в доспехах полярного капитана, но, с другой стороны… словно бы он вводил журналиста в заблуждение. .

Александр Староверов, по-видимому, вызвал у корреспондента те же ассоциации, что и у Игоря , когда тот увидел Александра. Он спросил у бригадира, не служил ли тот на флоте, не летал ли?

На лице Александра отразилась досада занятого по горло человека, которого оторвали от дела.

Корреспондент захлопнул блокнот, решил, наверное,-бригадира смущает, что его слова будут записывать.

Александр побарабанил пальцами по заплатанному колену, сказал негромко:

– Летать летал… - И с усмешкой: - С крыши.