— Откуда вы это знаете? — фыркнула Галланти. Её скептицизм был разбавлен тревогой — а теперь и не такой уж малой долей надежды.

Он одарил её своей лучшей искушённой улыбкой, ничуть не худшей, чем все остальные его улыбки.

— Не спрашивайте, Джиллиан. Я же сказал: я — комиссар. Моя работа — знать такие вещи. Точнее, обзаводиться связями, чтобы я могих узнавать.

И опять-таки это было чистейшей правдой. Даже находясь под арестом и носу не показывая из своей каюты, человек типа Юрия Радамакэра мог перестать «обзаводиться связями» не успешнее, чем перестать дышать.

Он знал, что Каша сказал в докладе о Галланти потому, что специальный следователь спросил мнение гражданина майора Лафитта, а гражданин майор упомянул об этом гражданину сержанту Пирсу, а Нед Пирс рассказал Юрию. Без особой радости по этому поводу, поскольку Нед Пирс и гражданин майор Лафитт, как и все служившие на «Гекторе» морпехи, терпеть не могли капитана супердредноута. Но причин посвящать Галланти в этоЮрий не видел.

От этого факта было никуда не деться; теперь, наконец, Юрий Радамакэр полностью это принял. Люди любили его и доверяли ему. Он не мог припомнить, когда бы было по-другому — или когда бы он отплатил за это чем-либо, кроме добра.

Странно, наверное, что он дошёл до принятия данного факта в тот самый момент, когда — впервые в жизни — сознательно стремился предать кого-то. Женщину, сидящую напротив него, чьё доверие он стремился завоевать любыми возможными средствами.

Но… так тому и быть. Воистину, существовала такая вещь, как «высшая преданность», каким бы циничным годы не сделали Юрия. Что-то, похоже, передалось ему от фанатика Каша. И если человек средних лет, вроде Радамакэра, и не разделял веры юного специального следователя в политические абстракции, у него не было проблем с пониманием личной верности. Если разобраться, он ничего не был должен гражданке капитану Джиллиан Галланти. На самом-то деле, он презирал её за склонность к угрозам, несдержанность и деспотизм. Но он считал себя связанным узами верности с тысячами мужчин и женщин, вместе с которыми уже многие годы служил в оперативном соединении гражданки адмирала Чин — начиная с самой Женевьевы и вплоть до самых зелёных новобранцев. Поэтому он воспользуется своими способностями, чтобы создать маску — а затем использует её, чтобы спасти их всех от смертоносной подозрительности Сен-Жюста.

И если по ходу процесса гражданке капитану Галланти придётся пасть от удара в спину, нанесённого новообретённым «другом»…

Что ж, так тому и быть. Если у фанатика вроде Каша достаёт мужества следовать своим убеждениям, со стороны Юрия заявлять о своём моральном превосходстве, но отказываться действовать с той же решительностью будет ничем иным, как трусостью.

Ожидая, когда Галланти, наконец, клюнет на приманку, Юрий тщательно допросил свою совесть.

«Ну, ладно. Отчасти я делаю это потому, что запал на Шарон и чертовски желаю сохранить свою женщину в живых. И себя, если получится».

Галланти клюнула.

— Договорились, — сказала она, протягивая руку. Юрий встал и одарил её наилучшей из своих искренних улыбок и наилучшим своим сердечным рукопожатием — оба, разумеется, были высшего качества. Всё это время примериваясь, как будет удобнее нанести ей удар в спину.

У Юрия, как у народного комиссара, на самом деле была превосходная репутация. По ходу своей карьеры он регулярно получал высшие оценки профессиональной квалификации — по крайней мере, после того, как из изолированного мирка академии перебрался в реальный мир работы ГБ на флоте. Единственный упрёк, который начальство Радамакэра, тем не менее, периодически ему выдвигало, заключался в «пассивности».

Некоторые определяли это в политических терминах. Естественно, фактическая лояльность Юрия Радамакэра сомнению не подвергалась. Если бы возникли какие бы то ни было сомнения в этом, его (в лучшем случае) немедленно уволили бы из Госбезопасности вообще. Тем не менее, за прошедшие годы у него были начальники, считавшие, что он проявляет недостаточный революционный пыл.

Юрий не мог с этим спорить. По правде говоря, он вовсе не испытывал революционного пыла.

Но у обвинения в «пассивности» был и другой подтекст, который несколько лет назад был прямо озвучен женщиной, бывшей его начальником в течение первого года его назначения на Ла Мартин.

— Туфта, Юрий! — отрезала она в ходе его переаттестации. — Удобно и здорово быть «добродушным» и «несуетливым» и самым популярным офицером ГБ этого сектора. Ага, Гражданин Славный Парень. Правда же в том, что ты банально ленив.

В тот раз Юрий всё-такиоспорил её суждение. И даже умудрился, благодаря виртуозному сочетанию нескромных ссылок на свои достижения и полудюжины рассказанных к месту анекдотов, добиться того, чтобы начальница к концу аттестации несколько смягчилась. Однако…

Глубоко внутри он знал, что в этом обвинении была изрядная доля истины. Виновата ли в этом его собственная личность, то ли его разочарование в режиме, точно он не знал. Наверное, сказалось и то, и другое. Но, в чём бы ни была причина, фактом было то, что Юрий Радамакэр на самом деле никогда не создавал впечатления, по загадочному древнему выражению, «несущегося на всех парах». Да, он делал своё дело, и делал его очень хорошо… но никогда по-настоящему не выкладывался, чтобы сделать его так хорошо, как мог бы. Это почему-то просто не казалось ему стоящим усилий.