Удивительно, насколько изменило наш настрой даже ничтожное количество пищи в желудке. Когда мы жались друг к другу, спасаясь от вечернего холода, миссис Кук опять принялась сплетничать, но на сей раз — по поводу королевской семьи, и сыпала такими подробностями, которых никак не могла знать. Тем не менее нас это позабавило, и я невольно ловила каждое слово, как и остальные женщины, сидевшие в нашей части шлюпки. Когда ее фантазия иссякла, инициативу перехватила Мэри-Энн, которая стала рассказывать про людей своего круга, но у нее хромала логика, а вздохи и восклицания заменяли едва ли не половину слов.

Обычно у нас были в ходу разговоры совсем иного свойства, которые множились с наступлением темноты, когда мы были рады любому способу скоротать время. Люди, переходя на шепот, могли делиться секретами, а то и просто обрывочными впечатлениями, подслушанными диалогами и даже украдкой перехваченными взглядами. В части толкования взглядов Изабелла превзошла всех остальных. «Вы заметили, как посмотрел на меня мистер Харди? — с содроганием начинала она, а потом добавляла: — Так смотреть может только сущий дикарь!»

По одному-единственному взгляду она сочиняла целые романы, и впоследствии сторона обвинения настолько заинтересовалась этими домыслами, что стала принимать их за чистую монету. Изабелла приписывала Ханне и миссис Грант изобретение тайного зрительного кода и с готовностью растолковывала свои наблюдения каждому, кто оказывался рядом. Мне, например, она поведала, что тяжелый взгляд, который Ханна послала мистеру Хоффману, на самом деле означал ведьминское проклятье, а через некоторое время, когда Хоффман споткнулся и едва не выпал за борт, Изабелла высмотрела меня среди пассажиров и со значением спросила:

— Убедилась?

Бывало, слушательницы запоминали рассказанные им по секрету истории, перекраивали их на свой лад и пускали дальше. Так, я поделилась с Мэри-Энн планами сближения с матерью Генри, а потом этот рассказ возвратился ко мне вывернутым наизнанку: якобы мать Генри отказала мне от дома. Со сплетнями бороться бесполезно, только хуже будет, поэтому я даже не стала восстанавливать истину, а просто зареклась откровенничать с кем бы то ни было.

Я случайно услышала, как миссис Кук рассказывала миссис Маккейн, что перед самым отплытием из Лондона оказалась свидетельницей перепалки между мистером Харди и капитаном Саттером. Тогда она еще не могла знать, что судьба сведет ее с Харди, и не стала вслушиваться, но подумала, что матроса хотят списать на берег. Стычка закончилась тем, что мистер Харди вроде как подчинился условиям капитана, а тот ему пригрозил: «Если что — я тебя вот этими руками за борт вышвырну!»

Весь вечер эти две сплетницы строили догадки насчет той ссоры, как будто сейчас это имело какое-то значение, как будто могло добавить какие-то штрихи к характеру мистера Харди, который мы досконально изучили за время нахождения в шлюпке. Через пару дней, когда мы с миссис Кук рядком лежали на одеялах в нашем «дортуаре», она и мне пересказала тот же случай, расцветив его новыми деталями.

К тому времени Харди успел рассказать нам кое-что еще о человеке по имени Блейк, и она решила, что Харди и капитан сцепились именно из-за него. Как всегда, она не преминула выставить себя провидицей:

— Я мгновенно поняла, что наши пути еще пересекутся.

Полковник Марш вполголоса сообщил разным людям, что однажды сам видел, как мистер Харди безропотно отдал кому-то из офицеров бутылку виски. Может, это и был Блейк? Может, он забрал над Харди немалую власть? Или они сообща проворачивали подпольные махинации? А может, что-то не поделили? Слухи множились, затягивая в свой водоворот все новых и новых слушателей и рассказчиков, которые пришли к единодушному заключению, что у мистера Харди весьма темное и сомнительное прошлое. Любая история, связанная с Харди, была на вес золота, но требовала осмотрительности, чтобы предмет обсуждения ни о чем не догадался. Шепотки вплетались в канву предыдущих откровений, которые повторялись заново и толковались с такой одержимостью, как будто могли раз и навсегда прояснить, почему мы оказались посреди безбрежного океана, одни в целой вселенной.

Мистер Престон, поборник точности, в первый же день рассказал мистеру Синклеру, что нашел общий язык с судовым казначеем и от него узнал, что владелец лайнера увяз в долгах. А в шлюпке у мистера Престона возник вопрос: не сказалось ли бедственное положение владельца на техническом оснащении судна и удалось ли в полном объеме завершить все необходимые приготовления к рейсу? Слово за слово собеседники решили, что катастрофа была подстроена самим владельцем парохода для получения страховки. Ухватившись за брошенную мистером Харди реплику о том, что лайнер перешел в руки человека весьма оборотистого, мистер Престон опять вытащил на свет свой разговор с казначеем. По сравнению с другими пассажирами шлюпки деликатности у бухгалтера не было ни на грош. Ему и в голову не приходило, что в речи могут быть полутона и подтексты; я ни разу не видела, чтобы он склонял голову к собеседнику, понижая голос. Если ему хотелось высказаться, он рубил наотмашь, и этой ночью громогласно обратился к полковнику:

— Мне казалось, тут упоминали, будто «Императрица Александра» перешла в другие руки и могла бы давать прибыль! Как по-вашему, не приврал ли Харди насчет этой сделки?

Естественно, мистер Харди, который в тот момент вычерпывал воду, не мог такое стерпеть: он метко запустил в Престона черпаком и выкрикнул:

— Стал бы я дальше горбатиться на старого владельца, на скупого хорька! Довольно этот гад моей крови попил!

Если такие доводы и не убедили мистера Престона, возражать он поостерегся.