— Десять минут! — провозгласил мистер Харди.

Сосчитав до шестидесяти, я сказала:

— Девять, — скорее себе, чем Мэри-Энн.

Мистер Престон страшно разволновался.

— Мужчины! — выкрикнул он. — Всем мужчинам собраться на корме!

— Это еще зачем? — не понял мистер Нильссон, а миссис Грант сказала:

— Наверняка есть другой путь. — Но она тут же умолкла и выхватила у кого-то черпак.

— Харди дело говорит! Мужчины должны тянуть жребий, — тонким, срывающимся голосом выговорил мистер Престон, а Харди объявил:

— Восемь.

Меня обжигал кипящий ужас, вроде как налетавший ниоткуда. Я воспринимала его отстраненно, точно так же, как и выбиваемую зубами дробь, и пощечины дождя, и струйки воды, стекавшие за ворот, и неровное биение сердца.

Нильссон зачастил:

— Чуть что — сразу мужчины. Почему это одни мужчины?

Мэри-Энн спросила:

— А с нами что будет? Они замышляют столкнуть кого-нибудь из нас за борт?

— Нет, — сказала я, — с чего ты взяла? Но если женщина проявит добрую волю, удерживать, я думаю, никто не станет.

Тогда я еще не отметила, что мы обе уверовали, будто существуют «они» — всезнающие вершители судеб, стоящие выше нас, «они» — кто принимает решения и забирает добычу или расплачивается за последствия. Отметила я другое: Мэри-Энн, к своему огромному облегчению, поняла, что никто не требует от нее самопожертвования, и доверчиво сунула свою бесполезную ручонку мне в ладонь.

Харди поднял над головой зажатые в кулаке мелкие щепки, словно по волшебству прилетевшие невесть откуда.

— Только мужчины, — подтвердил он. — Здесь две короткие щепки и шесть длинных. Короткие проигрывают.

Не знаю, с чего мы взяли, что избавление от двух пассажиров может склонить чашу весов от смерти к жизни, но вопросов никто не задавал. Если Харди назвал магическое число «два», значит, так тому и быть. Кто-кто, а Харди знает, полагали мы.

Прошла примерно минута. Черную полосу бурной воды отделяло от нас расстояние, раз в двадцать пять или тридцать, не больше, превышавшее длину шлюпки. Далекие молнии вилами вспарывали мертвенно-бледное небо.

— Заставлять никого не буду, — отрезал Харди.

Он первым вытянул щепку. Посмотрел на нее без особого интереса, но по лицам окружающих я поняла, что ему досталась длинная. Вторым тянул Нильссон: его безумный взгляд говорил, что он за себя не отвечает.

Полковник Марш держался стоически-равнодушно, а Майкл Тернер обратил дело в шутку, сказав:

— Если мне сейчас повезет, это будет первое везенье в моей жизни.

Он был из тех, кто с самого начала оказался без спасательного жилета, и оттого выглядел совсем тощим, прямо бестелесным. Вытянув щепку, он лениво хохотнул и бросился за борт. Теперь в кулаке у Харди было всего четыре щепки, в том числе одна короткая. У меня на глазах мистер Престон использовал свою попытку и с облегчением вдохнул полной грудью, а священник, оказавшись на корме, пришел в панику. Из мужчин оставались только он, Синклер и Хоффман. Хоффман пожал плечами и стал тянуть, глядя в упор на Харди; у меня опять возникло ощущение, что между ними в воздухе промелькнула какая-то тайна.

— Господи, помоги, — пробормотал святой отец. Воздев сжатые кулаки к грозному небу, он стоял на коленях спиной к нам, лицом к Харди. — Боже милостивый, — застонал он, — я готов пожертвовать собою ради любезных чад, но почему же мне так тяжело?

Дрожащим воплощением ужаса он обреченно глядел на волны и, наверное, сам понимал нелепость выражения «любезные чада» применительно к товарищам по несчастью. Я заткнула уши, чтобы его не слышать, и, как никогда крепко, прижалась к Мэри-Энн. Наша природа обнажила свою сущность. Никто из нас и плевка не стоил. Мы распрощались с последними приличиями. Я же видела, что без еды и без крова над головой в нас не осталось ни доброты, ни благородства.

— Не знаю, считать ли это самоубийством, — услышала я. — Не знаю, заказана ли мне дорога в рай.

С неизбывной печалью священник обернулся в сторону мистера Синклера и разом вытянул обе оставшиеся щепки. Он похлопал мистера Синклера по спине и выложил щепки на открытую ладонь, откуда их мгновенно сдуло ветром и унесло в море. Неторопливо поднявшись с колен, священник проговорил: «Спаси и сохрани вас Господь». Потом он снял спасательный жилет, бросил его мистеру Харди, перекинулся через борт и сразу исчез под водой. Синклер закричал ему вслед: «Стойте! Это же была моя!» — но его уже не слушали, а когда он на своих ручищах подтянулся над фальшбортом, никто не стал ему мешать. Самое печальное — что жертва была принесена ради таких людишек, как мы. Я просчиталась. Но каяться было некогда: в этот миг на нас обрушился шторм.

Теперь до меня дошло, почему Харди говорил, что это еще не ветер, а только легкий бриз, но, полагаю, даже сам он не был готов к удару такой силы. Волны величиной с океанский лайнер играли нашим суденышком, как ореховой скорлупой. А я все думала про священника и мистера Синклера, про то, что Харди напрасно взял на себя роль палача — да, именно это слово и вертелось у меня на языке, — ведь точное число пассажиров шлюпки не имело, по-моему, никакого значения. Считаные секунды отделяли нас всех от неминуемой гибели, и я сожалела лишь о том, что мне не суждено умереть с нерастраченным представлением о человеческой природе. За двадцать два года моей жизни меня никто не разубедил в том, что человек по натуре добр, и я надеялась унести это знание с собой в могилу. Мне хотелось думать, что каждый способен получить то, к чему стремится, что конфликта интересов не существует, а любые трагедии, коль скоро они неизбежны, надо принимать безропотно.