Той ночью я не сомкнула глаз, а лишь урывками погружалась в небытие и возвращалась к реальности; эти два состояния разделялись широкой полосой, вместившей в себя больше мыслей и телодвижений, чем простая бессонница. По-моему, каждый из нас боялся, как бы во сне его не выбросили в океан; люди то и дело вздрагивали и вскрикивали, пересекая границу сна. Мистер Престон занял свое место у борта и в полудреме, отвешивая мне тумаки, восклицал: «Я все могу объяснить!» или бормотал: «Коробка не моя! На что мне бриллианты? Я же простой счетовод!»

Я попыталась его растормошить, чтобы он не ушибся во сне.

— Мистер Престон! — прокричала я. — Успокойтесь!

Но мои собственные мысли метались в таком же беспорядке. Я то стояла рядом с Мирандой напротив нашего бывшего дома, то цеплялась за Генри, которого накрывало волной. Потом я часами силилась удержаться на месте, но неудержимо соскальзывала — не по узкому сиденью на мокрый дощатый помост, а по палубе «Императрицы Александры» — прямо в океан, в гущу тел и обломков. Ко мне поднимал личико и тянул ручонки какой-то малыш, но, как только я порывалась к нему приблизиться, глаза его вспыхивали адским пламенем, а изо рта вылетал детский, но в то же время бесовский смех.

Наши ночные тревоги были, разумеется, вызваны тем, что исподволь зревшие противоречия стали явными. Миссис Грант выразила мнение большинства, сказав, что мистер Харди недостоин нами командовать, что некоторые его решения продиктованы сугубо личными мотивами, в которые он нас не посвящает, и что на его совести смерть ни в чем не повинных людей, которых можно было бы спасти, наберись мы решимости отстранить его раньше. Не берусь оценивать справедливость ее подозрений, но сказанного уже было не вернуть. Вне зависимости от истинных мотивов Харди, положение наше стало хуже некуда: теперь нам угрожала не только стихия, но и вражда людей, с которыми мы оказались в одной лодке.

Ночи не было конца. Луну затянуло лучами; в кромешной тьме невозможно было разглядеть, кто зашевелился, кто вскрикнул. Подозреваю, что миссис Грант отрядила особо доверенных лиц сесть рядом с Харди, чтобы те по очереди держали его под присмотром, и, когда из кучки соглядатаев долетел душераздирающий женский крик, я решила, что дело дошло до убийства. Но в следующий миг я различила шорох, почувствовала небольшой крен шлюпки и услышала, как миссис Грант успокаивает свою приспешницу, которой что-то приснилось. В конце концов над океаном занялся серый рассвет, едва заметно тронувший наш плавучий мирок; если у нас и теплились слабые надежды, что новое утро сотрет вчерашнюю драму, им суждено было рухнуть.

Когда окончательно рассвело, миссис Грант решила поставить на голосование вопрос, не отправить ли мистера Харди за борт; и тут всех охватила какая-то апатия. Такую бесстрастность я могу объяснить лишь тем, что миссис Грант, как я уже говорила, заручилась доверием других пассажиров; а может, на людей подействовал серый, мертвенный штиль. Одна Аня Робсон с возмущением отреагировала на это предложение, как будто только сейчас осознала, что происходит вокруг.

— Есть же другая шлюпка, правда? — спросила она, старательно закрывая ладонями уши своего маленького сына. — Если не хотите находиться с ним рядом, почему бы не пересадить его туда?

Мысленно возвращаясь к тем событиям, отдаю должное Ане за поиски компромисса, но в тот момент ее предложение выглядело надуманным, если не бредовым. Во-первых, другая шлюпка давно скрылась из виду, так что надежды на нее не было. А во-вторых, мы, с моей точки зрения, уже чувствовали себя полностью отрезанными от человечества и не надеялись на какую-либо помощь извне. Миссис Грант ответила Ане мягко — помню только ее тон, а точные выражения забылись.

— Голосование «за» означает смертный приговор, — уточнила Ханна, чтобы не осталось никаких недомолвок.

Но Мэри-Энн все равно смотрела на меня как безумная и переспрашивала:

— Что такое? О чем был вопрос?

Мэри-Энн раздражала меня все сильнее: она хотела быть всеми обласканной, невзирая на свой вероломный, неуравновешенный характер. До той поры ее боязливость и нерешительность заставляли меня крепиться, но сама она не дала мне ровным счетом ничего — она была из тех, кто умеет только брать. Раз уж события приняли такой мрачный оборот, я не собиралась ее ограждать. В отличие от Ханны, я не стремилась подбирать обтекаемые, доступные и понятные ей метафоры. Ее вопросы я считала глупыми и неуместными, но она, привыкшая оставаться в стороне от любых решений, жадно ловила каждое мое слово. Случалось, она меня окликала без всякого повода, а сама надеялась получить ответ, даже не потрудившись сформулировать вопрос. Я бы тоже предпочла, чтобы волевые решения принимал за меня кто-нибудь другой, но не хотела уподобляться Мэри-Энн с ее полубезумными сомнениями. Если мистер Харди говорил: «Ветер сменился на западный», она тут же начинала меня дергать: «На западный? Он сказал — на западный?»

Я отвечала то «да», то «нет», смотря по обстоятельствам, но почти никогда ее не обманывала.

— И что это значит? — не отставала она. — Запад в какой стороне?

Опираясь на свои скудные знания о нашем местонахождении, я сообщала ей неутешительные факты. «Это значит, что нас сносит обратно, в сторону Англии», — говорила я на первых порах, когда мы всеми силами старались не сбиться с курса. «Надейся на лучшее, — добавляла я. — Если нас прибьет к берегу, ты сможешь купить себе новое подвенечное платье». А Ханна между тем говорила так: «Это как качели, Мэри-Энн. Ветер то в одну сторону подует, то в другую».