— Ничего не замечаешь?

Он наклонился поближе и уставился на ее руку.

— Ты что, коготь сломала?

Тимара подавила смешок и внезапно поняла то, чего не понимала раньше. Татс так дружески держался с ней потому, что и в самом деле ничего не знал.

— Татс, ты же не можешь не видеть — у меня на руках когти, не ногти. Как у жабы или у ящерицы. — Она запустила когти в кору и рванула на себя. На ветви остались четыре полоски. — Когти делают меня тем, что я есть.

— Я у многих в Дождевых чащобах видел когти.

Секунду Тимара непонимающе смотрела на него. Потом возразила:

— Нет, это не то. Ты видел у многих черные ногти. Или даже большие черные ногти. Но не когти. Потому что когда рождается ребенок с когтями вместо ногтей, родители и повитуха знают, что должны сделать. И делают это.

Татс придвинулся по ветке ближе к ней.

— Что делают? — хрипло спросил он.

Она отвела глаза от его пристального взгляда и уставилась в переплетение ветвей, между которыми запуталась ночь.

— Избавляются от него. Уносят его куда-нибудь, где не ходят люди. И оставляют там.

— Умирать? — Татс был потрясен.

— Да, умирать. Или на съедение — древесной кошке или большой змее.

Тимара взглянула на парнишку и поняла, что не выдержит его взгляда, в котором плескался ужас. Этот взгляд словно бы обвинял, и девушка почувствовала себя неуютно, как будто проявила неблагодарность или неповиновение, рассказывая об участи детей-выродков.

— Иногда ребенка душат, чтобы он долго не мучился, а потом бросают в реку. Думаю, это зависит от повитухи. Моя повитуха просто унесла меня и положила в развилку ветви подальше от всех путей, а потом поспешила обратно к моей матери, потому что у той было сильное кровотечение.

Тимара сглотнула комок в горле. Пораженный Татс смотрел на нее, слегка приоткрыв рот. Впервые девушка заметила, что один из его нижних зубов заходит за другой. Она снова отвела взгляд.

— Повитуха не знала, что мой отец выследил ее. До меня у родителей уже были дети, но я оказалась первым ребенком, который родился живым. Папа сказал, что не мог вынести мысли о моей смерти и почувствовал, что мне надо дать шанс. Поэтому он пошел следом за повитухой и принес меня обратно домой, хотя знал, что многие осудят его за этот поступок.

— Осудят? Почему?

Девушка снова посмотрела на Татса и опять подумала, не потешается ли он. У него были светлые глаза, голубые или серые, в зависимости от времени суток. Но они не светились, в отличие от ее глаз. И смотрели на нее без малейшей хитрости. Этот честный взгляд почти разозлил Тимару.

— Татс, как ты можешь не знать таких вещей? Сколько ты прожил в Дождевых чащобах — шесть лет? Здесь многие дети рождаются с отметинами чащоб. А когда они вырастают, отличия усиливаются. Поэтому людям надо было где-то провести черту. Потому что если уже при рождении ты слишком сильно отличаешься, если у тебя уже есть чешуя и когти, то кто знает, каким ты вырастешь? А если бы такие, как я, вступали в брак, то их дети наверняка рождались бы еще меньше похожими на людей, а вырастали бы вообще Са ведает кем.

Татс сделал глубокий вдох, потом резко выдохнул, тряхнув головой.

— Тимара, ты говоришь так, как будто не считаешь себя человеком.

— Ну… — начала она, а затем умолкла.

Некоторое время она пыталась поймать ускользающие слова. «Может быть, я и не человек». Верила ли она в это? Конечно нет. Наверное, нет. Кто же она тогда, если не человек? Но если она человек, почему же у нее когти?

Прежде чем девушка собралась с мыслями, Татс заговорил снова:

— Мне кажется, ты выглядишь ничуть не страннее, чем большинство здешних. Я видел людей, у которых чешуи и бахромы на шее гораздо больше, чем у тебя. Теперь меня это уже не пугает. Когда я был маленьким и впервые попал сюда, вы все казались мне страшными. А теперь уже нет. Вы просто… ну, как бы люди с отметинами. Точно так же, как мы, татуированные.

— Тебя отметил татуировкой твой владелец. Чтобы показать, что ты раб.

Татс улыбнулся, сверкнув белыми зубами. Этой улыбкой он словно бы опровергал ее слова.

— Нет. Меня отметили, чтобы хозяева могли поверить, будто я принадлежу им.

— Знаю, знаю, — поспешно ответила Тимара. На этом настаивали многие из бывших рабов. Она не понимала, почему для них так важно подчеркнуть разницу. Впрочем, пусть Татс объясняет свою татуировку так, как ему нравится. — Но я хотела сказать, что кто-то сделал это с тобой. А до того ты был таким же, как все. А вот я родилась с ними. — Она повернула руку и посмотрела на черные когти, загибающиеся к ладони. — Не такая, как все. Непригодная к замужеству. — Отвернувшись, она добавила совсем тихо: — Не заслуживающая жизни.

Татс негромко произнес:

— Твоя мама только что вышла из дома и смотрит вверх, на нас. Вот сейчас она там стоит и глядит прямо на меня. — Он слегка отодвинулся от Тимары, склонил лохматую голову и ссутулил плечи, как будто стараясь стать невидимым. — Она ведь меня не любит?

Тимара пожала плечами:

— Сейчас она больше всего не любит меня. У нас сегодня вышла… ну, вроде как семейная ссора. Мы с папой вернулись со сбора, а мать сказала, что кто-то сделал мне предложение. Не брачное, а предложение работы. Но папа ответил, что я уже работаю, а она рассердилась и не хочет рассказывать даже, что мне предложили.