А ведь думал, больше не выйдет. Сколько они с ним бились в проклятой лаборатории — все впустую.

И вот оно пришло опять, это чувство отделения души от тела.

Я — ВНЕ!

Ух ты, здорово! Паришь и видишь внизу себя, свою пустую оболочку. Он полетел на запад, над Глазго и устьем Клайда, над Арраном, и Кинтайром, и крошечной Гигой, над морем — домой. На Айлей, к родным пенатам. Летел, как чайка, глядя на волны, разбивающиеся об отроги Тон-Мора. Вот спускаются по склону овцы, где-то лает собака. В бухте, среди развалин старой фермы укрылось стадо косматых рыжих лонгхорнов. В его уютном домике светятся окна, из трубы тянется дымок. Скоро ужин. Бабушка режет пирог, а мама раскладывает по тарелкам ароматную треску и жареную картошку. Входят дед, отец и Колин, усталые, голодные, разрумянившиеся с мороза.

При виде родных лиц сердце наполнилось радостью, боль улетучилась. Он почувствовал милую, хорошо знакомую ауру.

Бабушка подняла глаза от требухи (в пятницу вечером она всегда готовила этот любимый семейный деликатес).

Джейми, мальчик мой золотой! Куда ты запропал? Ну, как тебе там живется?

Ох, ба, мне здесь так плохо, что я, наверное, скоро умру!

Еще чего удумал!

Правда, ба, они все дураки, а профессор Данлоп самый из них главный. И ставит, и ставит свои опыты, как будто мой дар еще надо кому-то доказывать, а я устал, так надоело, студенты на меня косятся из-за этой стипендии и потому что у них ни у кого своей темы нет. И мало того, мой ум все время играет со мной всякие шутки, когда откликается, когда нет, да и что в нем толку, я же не могу им зарабатывать на жизнь, другой бы на моем месте в букмекеры пошел, шантажом бы занялся или шпионажем, а мне совестно, хотя знаешь, ба, кажется, я не хочу быть психологом, не хочу изучать эти силы, ей-богу, сыт по горло их опытами, ладно бы, только меня мучили, но они и обычных людей в покое не могут оставить, все талдычат об «экстраслучайностях», об «отсутствии психоэффекта», мол, результат, хоть и отрицательный, все равно результат, и пытаются подогнать под умственные силы какую-нибудь физическую теорию, но все мимо, вот они и пишут свои бумажки, и делают умные лица, хотя не хуже меня понимают, что это ничего не даст, знаешь, ба, хочется бросить все к чертовой матери и стать фокусником или ясновидцем, выступать на телевидении, зашибать большие деньги, как Ури Джеллер или Удивительный Крескин…

Джейми, неблагодарный поросенок, тебе силы не для наживы дадены, а чтоб людям жилось лучше, и ежели профессор не может из них науку сотворить, стало быть, это должен сделать ты, умник. Макгрегор!

Да пойми, ба, на это деньги нужны! Видела бы ты, в какой дыре они ставят свои опыты. Будь мы в Америке, тогда другое дело, там одни богачи живут, а тут что? Двое нищих аспирантов, им на бутерброды с сыром да на пиво и. то не хватает, я-то, конечно, не голодаю, нас в университетской столовой хорошо кормят, но…

Ну вот и возвращайся, поужинай, да и нам за стол пора. Хватит ныть, делай, что тебе велят, и учись прилежно — не позорь нас. А уж коли не выйдет ничего с опытами, тогда валяй — дурачь по телевизору всяких остолопов да набивай себе карманы.

Ох, ба!

Ох, Джейми! Лети скорей назад. А то, поди, застыл совсем на горе-то. Да и друг ищет тебя — с ног сбился…

Он открыл глаза. И вправду, окоченел на этом Артуровом Троне. Восточный ветер завывает по-прежнему и колет все тело ледяными иглами. Он выпрямился, засунул голые руки в карманы теплой куртки, потопал ногами.

Темно; слезать придется другим путем: западный склон слишком крут, ни одной тропы. Огни Эдинбурга потускнели, промозглый туман поднимается от устья и обволакивает город. А от подножия более отлогого склона по Аллее Королевы почти три километра до ворот парка. Ну да, видно, ничего не поделаешь.

Он спускался почти бегом, стараясь разогреться и утешая себя мыслью, что воспаление легких теперь лечат антибиотиками…

— Джейми! — послышался окрик снизу.

Бабушка сказала, что его разыскивает друг… Как странно, никто ведь не знает, где он. Но впереди подпрыгивает янтарный луч фонарика.

— Эй! Я здесь!

От знакомого неуклюжего силуэта исходят волны облегчения вперемежку с ворчливым бормотаньем.

— Нигель! — радостно воскликнул Джейми. — Как ты меня вычислил?.. Ах, да, я совсем забыл про магнитное излучение горы!

— Идиот! Бежим скорей к машине, пока ты в снеговика не превратился! — Нигель сорвал с себя толстый полосатый шарф, намотал на шею Джейми. — Пошел ты к черту со своим магнетизмом! Между прочим, Данлоп кипятком писал, когда Уилли доложил ему, что ты удрал с послеобеденного сеанса. Осел чертов! Мы мордовались, как бобики, готовили опыт, физиков притащили с их магнетометром, а теперь из-за твоих вывертов все псу под хвост!

— Прости, Нигель.

Они вышли на аллею. Гору поглотила темнота. Справа, на южной окраине парка, едва виднелась в тумане стоянка машин.

— Ты в самом деле за меня беспокоился?

— Да ведь ты шею мог себе свернуть! — проворчал аспирант. — Где мы еще найдем такой экземпляр? Тогда хрен субсидию выбьешь!

В грубоватых интонациях сквозил неподдельный страх: Поди знай, что втемяшилось в башку этому сопливому кельту? Какого черта его понесло среди зимы на обледенелый утес?

— Да нет, ничего такого у меня и в мыслях не было, — разуверил его Джейми (Впрочем, спасибо за твою заботу.) — Просто я очень устал после утреннего сеанса, к тому же опыты все равно неудачны. Я вам с Эрскином постоянно твержу, что бесконечное повторение ничего не даст. Я впустую расходую силы и теряю мотивацию. Вы думаете, меня можно включить в сеть и запрячь, как ломовую лошадь, а я, к вашему сведению, не компьютер.

Вайнштейн уныло вздохнул.

— Доктор Данлоп наверняка скажет, что у тебя депрессия, а по-моему, это просто детские капризы.