На пристани им была предложена длинная лодка за шестьсот батов, но Крамли что-то прошипела по-тайски, и цена тут же упала до трех сотен.

Они поплыли вниз по Чао-Прайя, потом свернули в один из узких каналов. Деревянные лачуги без стен, совершенные развалюхи, едва держались на сваях в воде, и запах еды, клоаки и бензина накатывал на лодку вместе с волнами. У Харри было ощущение, что они проплывают прямо сквозь дома, мимо живущих в них людей, и только ряды зеленеющих растений в горшках мешали разглядеть происходящее внутри. Между тем обитателей это не смущало, напротив, они с улыбкой махали руками в ответ.

На причале сидели трое мальчишек в шортах; мокрые, они только что искупались в коричневой воде и теперь что-то кричали им. Крамли добродушно погрозила им кулаком, а гребец усмехнулся.

— Что они кричат? — полюбопытствовал Харри.

Она показала рукой на свою голову.

— Маэ чий.Это значит «монахиня». Монахини в Таиланде бреют себе головы. Но будь на мне белое одеяние, ко мне отнеслись бы более почтительно, — засмеялась она.

— Вот как? А по-моему, ты и так пользуешься уважением. Твои люди…

— Это потому, что я сама отношусь к ним с уважением, — прервала она его. — И еще потому, что я умею работать.

И она сплюнула за борт.

— Но тебя это, кажется, удивляет, ведь я женщина?

— Я этого не говорил.

— Многие иностранцы удивлены, как это женщины в нашей стране могут сделать успешную карьеру. Но у нас не получила распространения культура мачо, а моя проблема скорее в том, что я сама иностранка.

От легкого бриза влажный воздух казался чуть прохладнее, в кронах деревьев слышалось скрипучее пение кузнечиков. Харри и Лиз, как и в прошлый вечер, не отрывали глаз от кроваво-красного заката.

— Что заставило тебя переехать сюда? — Харри смутно подозревал, что переходит границу дозволенного, но все равно решился спросить.

— Моя мать была тайкой, — помедлив, произнесла она. — Отец остался служить в Сайгоне после войны во Вьетнаме, а в шестьдесят седьмом встретил ее в Бангкоке. — Она рассмеялась и поправила подушку под спиной. — Мать говорила, что забеременела в первую же ночь.

— Тобой?

Она кивнула в ответ.

— После капитуляции отец взял нас с собой в США, в Форт-Лодердейл, где служил в чине подполковника. Но когда мы приехали туда, мать обнаружила, что он уже был женат, когда они встретились. Узнав, что мать беременна, он написал домой и потребовал развода.

Она покачала головой.

— У него были все возможности бросить нас в Бангкоке, если бы он только захотел. Может, в глубине души он и желал этого. Кто знает.

— Ты не спрашивала его об этом?

— Разве нам всегда нужна честность? И потом, я знаю, что не получила бы вразумительного ответа на свой вопрос. Просто он был такой.

— Был?

— Он уже умер.

Она повернулась к нему:

— Тебе не нравится, что я рассказываю о своей семье?

Харри прикусил фильтр сигареты.

— Да нет, ничего.

— Отец не мог поступить так, он не бросил нас, потому что ответственность имела для него значение. Когда мне исполнилось одиннадцать, мне разрешили завести котенка, мы взяли его у соседей в Форт-Лодердейле. После моих долгих приставаний отец наконец согласился, но с условием, что я буду ухаживать за животным. Прошло две недели, котенок мне надоел, и я пошла к отцу спросить, нельзя ли отдать его обратно прежним хозяевам. Тогда он отвел меня с котенком в гараж. «Никогда не уходи от ответственности, — сказал он. — Именно так гибли целые цивилизации». С этими словами он достал свою винтовку и всадил двенадцатимиллиметровую пулю прямо в голову котенку. После этого велел мне принести воды и вымыть пол в гараже. Вот каким он был. Поэтому… — Она сняла темные очки, протерла их краем рубашки и прищурилась, любуясь закатом. — …поэтому он никогда не мог понять, зачем прекратили войну во Вьетнаме. Мы с матерью переселились сюда, когда мне было восемнадцать.

Харри кивнул.

— Как я понимаю, твоей матери, с ее азиатской внешностью, было не так-то просто приехать после войны на военную базу в США?

— На базе было как раз проще. А вот другие американцы, которые не были во Вьетнаме, но потеряли там сына или мужа, они-то ненавидели нас лютой ненавистью. Для них любой косоглазый был Чарли. [13]

Мужчина в костюме сидел у обгоревшей хижины и курил сигару.

— А потом ты окончила Полицейскую академию, стала следователем в убойном отделе и обрила голову?

— Не в такой последовательности. И я не брила голову. Волосы сами выпали за какую-то неделю, когда мне было семнадцать. Редкая форма алопеции. Зато практично в местном климате.

Проведя рукой по голове, она устало улыбнулась. Харри только сейчас заметил, что у нее нет ни бровей, ни ресниц, ничего.

Сбоку от них проплывала другая лодка. Она была до краев нагружена желтыми соломенными шляпами, и пожилая тайка жестами показывала то на шляпы, то на их головы. Крамли улыбнулась, учтиво отказываясь от предложения, и что-то сказала. Но женщина, прежде чем обогнать их, перегнулась через борт к Харри и протянула ему белый цветок. А потом указала на Крамли и рассмеялась.