Цветок подал голос. Я отщипнул ему хлеба, чтоб вызвать его молчание.

Субботин смотрел, как ест собака. Погладил по шерсти.

— В общем, так, Вася. Есть выход номер один. Тебе исчезнуть с лица земли в фигуральном смысле. Но так исчезать ты не способен. Ты сам показал, что не способен. Выход номер второй. Тебе пойти самому с повинной. Но тогда и Янкель, и старики, и девчонка твоя артистка, за тобой пойдут по веревочке. Тебя расколют, как орех. И не заметишь. Но. Выход номер три. Самый что ни на есть хороший. Если ты сам себя порешишь — ты делу положишь конец. Вроде совесть не выдержала напряжения. Как смотришь на это?

Я молчал. Слова отскакивали от моей головы, как горох. Надю Приходько я уже совсем забыл, и мне ее не было жалко. Но Наталка Радченко. Наталку жалелось до отчаяния. И перед Субботиным стыдно. Он же главным пособником пойдет.

— Ты понимаешь, что я говорю? Ты должен сам себя лишить жизни. Как выберешь: повеситься, утопиться. И чтобы тебя потом нашли мертвого. Чтобы обязательно нашли.

Я кивнул.

— Что ты киваешь, что ты киваешь! Поздно. Раньше надо было. Теперь у нас Винниченко Григорий. Янкель твой на первый план выйдет во всей еврейской красоте. Еще кто тебя видел в последние дни?

Я вспомнил Охрима Щербака. Назвал.

— Партизаны. Засранцы! — Субботин поднялся.

Я понял, что сейчас он уйдет. И уже ничего поправить нельзя. Даже если я умру на месте. Уже ничего не исправлю. Но все равно умереть надо.

Я подал последний голос:

— Не думайте, Валерий Иванович, что я не могу сам умереть. Я могу. Вы сейчас пойдете, и я смогу. Об камень голову себе разобью. Или еще как. Гриша знает, что я до войны считался дурной. Он считает, я дурной и остался. А с дурного какой спрос? Правда?

Мне казалось, я говорил весело.

Субботин повернулся спиной ко мне. Руки в карманах ватника.

Я добавил:

— Валерий Иванович, идите. Не ваше это дело. Мое дело. Я понимаю. Не сомневайтесь.

Субботин обернулся. Глаза его стрельнули в меня, как пистолет:

— Ах ты сволочь! Что ты про меня знаешь? Что ты мне тут в душу плюешь? Думаешь, там место есть, чтобы плюнуть?

Я не знал, что ответить. Смотрел вслед, пока Субботин не исчез в провале.

И вот настал мой час.

Я сел на большой камень. Вспомнил как живую банку с новиковской отравой. Банку темного стекла. И бумажку на банке — желтую, с черными буквами — ЯДЪ.

Нету у меня яда. Нету.

Нужно вешаться. Вода холодная. Пока до Десны добредешь, там лед.

Я снял кожух, рубашку. Порвал рубашку на полосы. Связал веревку. Глазами искал, как перекинуть. Петлю вязал долго. Не получалась. Когда получилась, я передумал. Не от страха. Страха уже не было. Просто захотелось еще немного посидеть спокойно.

Цветок заскулил.

Я отдал ему хлеб и сказал:

— Беги, Цветок, куда-нибудь. Хоть куда-ж-нибудь, — и показал за стену.

Цветок покрутился за хвостом и выбежал.

Я остался один. Захотелось курить. В решительную минуту надо.

Положил петлю на землю. Набросил кожух. Вышел на улицу. Думаю: попрошу у кого-нибудь. Или найду окурок. А потом и сделаю свое дело.

Спешить некуда. Отспешил.

Люди тянулись на базар. Никто не обращал на меня пристального внимания.

Я попросил у одного. Не дал. У другого — тоже не дал. А мне все равно. Даже весело. Кто ж, думаю, даст человеку перед смертью покурить. Дал. Толстый такой мужик. В смушковой шапке. В пальто хорошем. Дал папиросу «Казбек». И прикурить дал от своей.

Спрашивает:

— Шо, хлопец, нездешний? Побираешься?

— Угу. Побираюсь.

— Дак трэба на базар. Тут нихто не дасть.

И двинулся себе ровной походкой, куда раньше направлялся.

Я курил. Голова кружилась. Как в госпитале в эфирном наркозе. Туман в глазах. Шея болит, будто я ее уже стянул насмерть. И видится мне, что ко мне направляется фигура Субботина.

И голос его слышу:

— Давай, давай, Вася. Давай, давай.

Я пошел, как мог, в развалины. Накинул петлю. Перебросил веревку через балку. Тяну телом вниз. И падаю в легкость.

Открыл глаза.

Надо мной склонился тот самый мужик, что дал папиросу.

— Ну, живой. Я кое-как сел.

Он говорит:

— Кожух для тэбэ постарався. Скрутка твоя за воротнык заплэлася. Ты б зняв кожух. И получилося б.

И засмеялся.

— Я за нуждой забиг. А ты ось дэ. Дывлюся — за воротнык кожуха скрутка заплелася. Чуеш?