— А вот ты глуп, как пробка! Если история попадет в газеты, они тебя просто распнут. Более того, они сделают Дэрила, дядю из Техаса, и Морески, ее отчима, святыми, которые нашли бедного ребенка в логове Растлителя Малолетних.

— До свидания, Дэн!

— Они придут в суд с обналиченными чеками, чтобы доказать, что платили детективам, и заявят, что легенда была разработана для ее же блага.

— Расслабься!

— И ты получишь пятнадцать лет за совращение несовершеннолетней, черт побери!

— А как же Морески?

— А что Морески? На него ничего нет. Нигде не сказано, что он к ней прикасался. И живет-то она с тобой!

— До свидания, Дэн! Я позвоню.

Я проверил и перепроверил дом. Все крепко-накрепко заперто на замок: окна, двери, вход на веранду, замок на двери в мансарду, замок на двери в фотолабораторию.

Картины, фотографии, камеры, одежда уже погружены в мини-вэн.

За исключением ее чемоданов, лежащих на белом стеганом покрывале латунной кровати.

Дорогая, возвращайся, пожалуйста, домой. Ну пожалуйста!

Я ей сразу же все расскажу. О том, что узнал. Даже о том, что Бонни, возможно, держат в неведении. Потом я скажу: «Послушай, тебе никогда не придется об этом говорить, а потому забудь обо всем. Но ты должна знать: я на твоей стороне и я здесь, чтобы тебя защищать, я смогу защитить тебя от них, если понадобится, и, наконец, дело касается нас обоих, если на то пошло. Разве ты не понимаешь?»

Она поймет. Обязательно поймет. Или нет? А вдруг она возьмет свои чемоданы и положит их в такси, которое будет ждать ее на улице, а проходя мимо меня, бросит на ходу: «Ты предал меня, ты лгал мне, лгал с самого начала».

Если бы она действительно была ребенком, если бы она была «маленькой девочкой», «сущим дитя», «малолеткой». Все было бы гораздо проще.

Но она не ребенок, и я знал это с самого начала.

Четыре тридцать.

Я сидел в гостиной и курил сигарету за сигаретой. Я смотрел на игрушки, на карусельную лошадку — словом, на хлам, который мы оставляли за спиной.

Надо бы позвонить Дэну и попросить его продать все мое барахло, нет, лучше пожертвовать сиротскому приюту или школе. Это старье мне больше не нужно.

То, что я чувствовал три последних месяца, находясь рядом с ней, и называется счастьем. Настоящим счастьем.

И меня внезапно осенило, что по своей интенсивности чувство утраты, посетившее меня прошлой ночью, было равносильно ощущению безграничного счастья, когда она была рядом. И оба чувства несли в себе испепеляющий жар, подобный страсти, что я испытывал к ней. То были те самые крайности, которых мне так не хватало до встречи с ней.

Такое я переживал лишь в далекой юности: все эти бури, бушевавшие в моей груди, до того как я сник под бременем успеха и славы. Я и не подозревал, до чего же мне не хватало настоящих эмоций.

Я будто снова стал молодым — волшебное и одновременно пугающее состояние. И на секунду я посмотрел на происходящее словно издалека и задумался над тем, буду ли я впоследствии сожалеть об упущенном — и, наверное, последнем — шансе снова ощутить радость любви и горечь разлуки. И в эту минуту, испив любовный напиток, отравленный страхом и плохим предзнаменованием, я почувствовал себя живым — живым, как никогда.

Белинда, возвращайся скорее!

Напольные часы пробили пять, а ее все еще не было. И мой страх потихоньку усиливался. В доме было темно и холодно, но я не мог заставить себя встать, чтобы включить свет.

Я еще раз посмотрел в окно в тайной надежде увидеть, что она бежит по улице от остановки метро.

Белинды все не было.

А вот лимузин до сих пор здесь. Шофер спокойно покуривал себе, стоя рядом с машиной, словно ему было абсолютно некуда спешить.

Интересно, что он здесь забыл?

Неожиданно присутствие лимузина насторожило меня. Показалось подозрительным, если не сказать зловещим.

В детстве я ездил в таких машинах, причем исключительно на похороны два-три раза в год. И для меня они стали символом смерти. И была некоторая ирония судьбы в том, что именно эти роскошные черные монстры возили меня на радио- и телестанции, в редакции газет, на официальные обеды и встречи с читателями — словом, на мероприятия, неизбежные во время стандартного писательского турне.

Терпеть их не могу за то, что они такие мрачные, громоздкие и чем-то напоминают гробы или коробочки для ювелирных украшений с бархатными подушечками.

Внезапно у меня внутри все похолодело. Нет, это просто глупо. Детективы не выслеживают тебя в лимузинах.

Пробило шесть. Шесть ударов — и снова тишина. За окном еще вовсю светит солнце.

Я решил, что подожду еще час, а потом попытаюсь разыскать Джорджа Галлахера. У него должны быть хоть какие-то наводки.

В холодильнике ничего стоящего. Пожалуй, надо сходить за стейками. Последний ужин вдвоем перед долгой дорогой. Нет. Уходить нельзя. Нельзя уходить из дому, не дождавшись ее.