— Очень похоже, Рувим, только чуть по-другому написаны буквы. Это же латинский алфавит?

— Ну, да! Да! Только в старом написании! — почти выкрикнул Кац. — Это они?

— Да… Я почти уверен!

— Он почти уверен? Да ты представляешь, везунчик, что это может быть? Тебя же не в голову ранили! Смотри… Это же «I»! Дальше «N», следующая — это «R» и последняя «I». Все вместе «INRI»! Арин, переведи нашему герою, что получилось!

— Я знаю, что получилось, Рувим, — сказал Шагровский и улыбнулся уголками рта. — Я же все-таки племянник великого археолога.

— Да! — воскликнул профессор. Глаза его горели, сон куда-то подевался. Он был так захвачен происходящим, что явно забыл о том, что сидит не в своем кабинете на кафедре, а в краденой машине, стоящей на обочине шоссе. И вместе с ним в салоне находятся раненый родственник, которого только что похитили из реанимации, и девушка, разыскиваемая полицией по подозрению в соучастии в теракте.

— Там были еще буквы? — спросила Арин.

— Да, ниже…

— На другом языке? — уточнила она.

— Да. Но тот алфавит я не знаю, и вспомнить не смогу.

Шагровский закрыл глаза, пытаясь восстановить в уме вид тех странных букв, но ничего не получилось.

— Нет, не могу… Не помню.

— С ума сойти, — выдохнул Рувим, возвращаясь обратно на водительское место. — Это даже не сенсация. Я не могу подобрать слова. Ну, дети мои, если раньше мы должны были остаться живыми, то теперь — просто обязаны это сделать… Говоришь, оставил табличку вместе с рюкзаком?

— Да.

Профессор тронул джип с места.

— Я пока плохо представляю, как найти место, где ты был, но даю тебе слово, Валентин — если мне для поисков надо будет поставить на уши весь Израиль, я его поставлю.

— Для начала было бы неплохо доехать до места, — заметила Арин. — И доехать живыми. Рувим, ты не засыпаешь?

Профессор помотал головой.

— Пока бодр и весел! Но это не избавляет вас от необходимости со мной болтать…

Римская империя. Эфес

54 год н. э.

Он увидел Мириам, случайно повернув голову.

Мимо этого дома он проходил уже не в первый и не во второй раз. Узкая, мощеная морским камнем улица, аккуратные, в основном жилые дома со спрятанными за заборами двориками. Но не все дворы закрывались от прохожих. В некоторых располагались таверны, не такие большие, как в порту, зато гораздо более опрятные на вид. Матросам, ожидающим развлечений, выпивки и разгула страстей, делать тут было явно нечего, вот они и не забредали в этот квартал. Нечасто, но попадались лавки, опять-таки, совсем не такие, как в порту, рассчитанные на местных, небольшие и с меньшим выбором товара.

Сначала Иегуда подумал, что видит одну из таких лавок, но быстро сообразил, что это не так.

В глубине небольшого тенистого двора, укрытого сверху плотным одеялом дикого винограда, в котором яркими пятнами вспыхивали крупные фиолетовые цветы, располагались несколько квадратных столиков, сидения с необычно высокой спинкой. И только увидев инструменты, разложенные на столах, и уловив сильный запах благовоний, смешанный с крепким духом красной краски для волос, Иегуда сообразил, что видит вход в здешнюю тонстрину [67] — цирюльню.

День уходил, солнце падало в море и, по мере того, как отступал дневной зной, в тонстрину приходили клиенты и маленький дворик наполнялся голосами, движениями, оживал…

Взлетали от сквозняка белые крылья занавесей, щелкали ножницы, скрипели на бритвенном лезвии подрезаемые ловкими руками мастеров и мастериц пряди волос.

Иегуда мазнул по входу во двор взглядом и на мгновение замер. Замер, как от острой боли, пронзившей грудь, прервав шаг и дыхание одновременно.

Иногда мельком замеченный чужой жест, поворот головы, совершенно случайный, непроизвольный, заставляет сердце прыгнуть к горлу, затрепетать, словно попавший в силки голубь, и замереть от щемящего чувства узнавания.

Неужели…

Нет, не может быть…

С моря повеяло прохладой, взвилась снова и опала обессиленно легкая занавесь, перегораживающая двор…

Он вгляделся, и сердце отпустило.

Нет. Не она.

Но на всякий случай…

Ведомый любопытством (а, возможно, и рукой Фортуны, столь уважаемой здешними жителями), он ступил во двор, который оказался разделенным тканевой перегородкой на мужскую и женскую половину. В гинекее своей очереди ожидали несколько женщин, в андроне — трое мужчин. Женщины судачили о своем, мужчины убивали время разбавленным красным вином, впрочем, делали они это тоже не безмолвно. Иегуда ступил на мужскую половину, негромко поздоровался — ожидавшие кивнули — и, проходя мимо занавеси, слегка придержал ее рукой.