— И где рукопись? Могу я на нее посмотреть?

— Ее нет. Мой племянник, Валентин, потерял ее в пещерах под Иудейской пустыней во время наводнения.

— О, господи! — Криницкая посмотрела на Рувима с жалостью. — В пещерах. После наводнения. Рукописи древние. Теракты. Ты возомнил себя Индианой Джонсом, Кац? На кого ты похож? Побитый, грязный, и еще этот неподобающий возрасту и ученой степени хвост! Ты так и не смог повзрослеть! Я правильно сделала, что тебя бросила!

Огромный, как сарай, «Патфайндер» едва втиснулся в гараж на место компактного кроссовера. Арон припарковал «лексус» на площадке перед домом и принялся помогать Арин выгружать Шагровского с заднего сидения джипа.

— Ну, — сказал профессор миролюбиво, — это еще вопрос, кто кого бросил. Ты зря иронизируешь, иногда правда бывает настолько невероятна, что легче соврать, чтобы тебе поверили…

— Так ты врешь?

— Не тот случай. В доме есть оружие?

— Конечно. Я же израильтянка!

— Ты, прежде всего, бывший сотрудник Моссад. Пойдем в дом. Моему парню надо лечь.

— Девушка тоже твоя родственница?

— Моя ассистентка…

— Хорошенькая для умной ассистентки. Потянуло на молоденьких, Кац?

— Ты когда-нибудь смиришься с тем, что ты не единственная умная и красивая женщина на свете?

Криницкая фыркнула.

— Я все равно красивее и умнее всех. Жаль, что ты до сих пор этого не понял!

— Расскажешь об этом Арону. Ему нужнее, — съязвил профессор, возвращаясь к джипу. — Вера в то, что жена — само совершенство, чрезвычайно укрепляет брак, хотя ослабляет ум, во всяком случае так говорил мой русский друг Беня Борухидершмойер. Главное твое достоинство, Криницкая — чудесный характер. У тебя даже рыбки в аквариуме должны плавать по согласованию с тобой…

— У нас нет аквариума.

— Да? — осведомился Кац. — Действительно, нет? А рыбки плавают?

Он порылся в чреве «ниссана» и извлек из салона короткоствольный автомат, давеча отобранный у охраны госпиталя.

— Нашему роману всегда не хватало этакого киношного боя, Марина. Такого, чтобы я на белом коне, да ты в костюме медсестры…

— Ну, костюм медсестры можно купить в паре кварталов отсюда, — ехидно сообщила Криницкая. — Вот насчет коня я не уверена…

— Ничего, что я здесь? — поинтересовался не без иронии Арон. — Рувим, парень твой мне не понравился. Я его осмотрю сейчас, но, похоже, ему срочно надо в госпиталь.

Они вошли в тенистый дворик, засаженный деревьями и цветами так, что у гостя создавалось впечатления попадания в джунгли.

— Я его только вытащил из «Йосефталя», — сказал профессор Кац. — Ему нельзя в госпиталь. Убьют.

— А умереть от перитонита ему можно? — спросил Флейшер. — На самом деле, при ранении в живот шансы встретиться со Всевышним достаточно велики. Ты же воевал, сам знаешь.

— Сможешь продержать его еще 24 часа?

— Скажу после осмотра. Что ты колол?

— Аугментин, по 500 миллиграммов три раза в сутки.

— Сам додумался или подсказал кто?

— Был там хороший человек, твой коллега. Собрал нас в дорогу.

— И обезболивающие дал?

— Конечно.

Марина еще раз с сожалением оглядела Каца и заметила:

— Его бы самого залатать нелишне, Арон. Физиономия у него — хоть святых выноси! А твой нос, Кац — это мечта антисемита! Самый большой нос в Израиле, гарантирую!

— Это еще что! Видела б ты мой тыл!

Криницкая фыркнула.

— И не мечтай — смотреть не стану! Ходить — ходишь, значит тылу больше обидно, чем больно!

— То есть твоего сочувствия я бы дождался, только если бы мне оторвало ноги?

— Это вряд ли, — поделился сомнениями Флейшер. — Мог бы и не дождаться! И я бы на твоем месте не каркал. Вдруг накличешь?

— Арин обязательно посмотри, дружище, — попросил Рувим. — Ей тоже досталось. Рука прострелена, но вроде начала подживать. По касательной черкануло, сквозная, и кость целая…

— Еще немного, и сможешь преподавать полевую хирургию, — улыбнулся Арон. — Опыт уже есть.

— Я бы его даром отдал, этот опыт! — отмахнулся профессор в сердцах. — Я думал, что все — с игрой в войну покончено, и на тебе! А ведь это не война. Нет фронта. Нет официального врага. И вообще непонятно, кто враг. И почему моих ребят-археологов постреляли в мирное время. Ладно, ребята! Я умоюсь, можно?

— Можешь даже душ принять, — милостиво разрешила Марина. — Мне точно никуда не звонить?

— Если у тебя нет желания посмотреть, как мы умрем — то лучше не стоит.

— У тебя паранойя, Кац!

— Конечно, — согласился профессор. — Моя паранойя ко мне вернулась! Я люблю свою паранойю! И знаешь, почему? Потому что именно благодаря ей мы до сих пор живы.

Телефон зажужжал и медленно пополз по исцарапанной деревянной крышке стола, мимо чашки с кофе. Татуированный смахнул его со стола уверенным, мгновенным жестом, словно поймал муху.