Хабиб закурил еще одну сигарету, гордо выпятил скошенный подбородок, выпустил перед собой струю синеватого дыма и торжествующе ухмыльнулся. Он улыбался и в тот момент, когда водитель по-кошачьи плавным движением извлек из-под приборной доски блеснувшую в лунном свете полоску стали — почти такую же бритву, как и та, что спала у подрывника в кармане, дожидаясь своего часа — и с ловкостью резника вогнал лезвие под нижнюю челюсть Ясина, чуть ниже уха. Вогнал и провернул, раскрывая рану. Хабиб еще успел удивится тому, как обильно хлынула ему на грудь и колени красная, пахнущая солью и теплом жидкость. А больше ничего не успел. Водитель оттолкнул тело к противоположной дверце, чтобы не испачкаться.

На боковой дороге в старом, давно уставшем от тяжкой таксомоторной жизни «Мерседесе» пикап ждали водитель и четверо пассажиров — дюжих и немногословных парней. Тело Ясина Хабиба не помещалось в подготовленной заранее яме, выстеленной черным пластиком (копали с ленцой, вот и ошиблись на четверть метра), и тогда те, кто его хоронил, несколькими ударами лопат сломали трупу ноги в коленях, заставив их выгнуться в другую сторону. Получилось здорово, Хабиб лег в яму плотно, как будто всегда здесь и лежал.

Потом двое из похоронной команды притащили к могиле стеклянную бутыль литров на тридцать и скинули ее на труп. Упав, бутыль не разбилась, но от ударов брошенных похоронщиками камней лопнуло стекло, и в свете тусклых фар над разрытой землей закурился едкий, дурно пахнущий дымок. Тело заворочалось в черной кислотной жиже, словно гальванизированная лягушка. Прикрыв рты платками, парни в четыре руки заработали лопатами — сухая земля летела вниз рыжими потоками. Через несколько минут и от ямы, и от тела не осталось и следов. Водитель «Мерседеса», все время простоявший в стороне, торопливо пробормотал над наваленными поверх импровизированной могилы камнями молитву и растворился в ночи вместе со своими спутниками.

В Эйлате орали сирены, спешили к месту взрыва «скорые» и поднятые по тревоге военные. Машины и бригады врачей выехали со всех близлежащих городов, где имелись больницы. Неслись сквозь тьму вертолеты спасателей — главное сейчас было успеть! Спасти жизни тех, кого еще можно было спасти, а уж потом найти и наказать виновных. Хотя агенты «Шабака» уже сновали среди дыма у дверей отеля — спуститься вниз, в пылающий ад развороченного паркинга, не представлялось возможным.

Зато в противоборствующем лагере царило настоящее веселье, и у организаторов теракта был повод торжествовать!

Взрыв на паркинге отеля «Хилтон» оказался чрезвычайно успешным. Заряд убил на месте 63 человека и ранил почти полторы сотни, двадцать из которых, несмотря на все старания лучших врачей, умрут в больницах в течение недели.

Расчет давно уже мертвого к тому моменту Шульце оказался верен — израильтянам стало не до того, чтобы разыскивать в Иудейской пустыне профессора и его спутников. В связи с самым крупным терактом за все время существования страны у них появились совершенно другие заботы.

Иудея. Ершалаим

Дворец первосвященника Иудеи

30 год н. э.

Ханнан при виде Иешуа не проявил особой радости.

Ночь перевалила за половину, и бывший первосвященник выглядел скорее уж усталым и раздраженным, чем торжествующим.

Каиафа же чувствовал искреннюю радость и сам не мог понять, почему.

Глядя на арестованного га-Ноцри, первосвященник с трудом представлял его переворачивающим столы менял в Храме и уж совсем не представлял размахивающим бичом.

И вел себя этот пресловутый бунтарь тихо и спокойно. Каиафа никогда бы не посчитал га-Ноцри опасным человеком, если бы не одно но… Первосвященник чувствовал исходящую от арестованного силу. Не телесную силу (га-Ноцри был достаточно хрупок в сложении), а нечто похожее, что Каиафа ощущал в Ханнане — силу духа, способную подчинять себе окружающих. В себе первосвященник такой силы никогда не замечал. Может, потому Каиафа и радовался пленению проповедника, что теперь мог показать превосходство над арестованным, не прилагая к тому особых усилий. Что может быть проще, чем одержать верх над связанным и побежденным человеком?

— Имя твое мне известно, — сказал Каиафа, устраиваясь в кресле поудобнее. — Мы должны были познакомиться давно, но тебе везло, галилеянин.

Иешуа некоторое время молчал, внимательно разглядывая первосвященника и изредка переводя взгляд на Ханнана, сидящего чуть в стороне, у низкого стола. Каиафа мог побиться о заклад — этот странный проповедник знал, кто в этой зале главный.

— И твое имя мне известно, — наконец ответил га-Ноцри. — Ты — Каиафа. Твоим приказом меня арестовали. А ты, — он посмотрел на тестя Каиафы и прищурился. — Ханнан, бывший первосвященник иудейский. И если твой зять отдает приказы левитам, то ты правишь и зятем и Синедрионом. Каиафа прав, мне везло, но рано или поздно мы должны были столкнуться…