Осокин молчал не меньше минуты. Он просто не знал, что ответить. За время своей работы в банке он настолько привык к покладистости девушек, что столь резкий отпор со стороны слепой стюардессы поверг его в нокаут.

— Вот как? — наконец зло спросил он. — Ну, раз уж мы разобрали мою скромную персону до косточек, может быть, поговорим теперь о вас? — Наташа сразу напряглась. Кровь отхлынула от ее щек, хотя безжизненная улыбка, как приклеенная, висела на губах. — Симпатичная девушка, вереница ухажеров, скорее всего завидный избранник, блестящая карьера, могучие перспективы. Жизнь прекрасна и удивительна. И вдруг, бах! — Осокин хлопнул в ладоши. — Несчастный случай. Она слепнет. Ее жизнь, вместе с женихом, карьерой и перспективами, летит в мусорное ведро. — Осокин усмехнулся не менее зло, чем только что Наташа. — И тогда общительная и веселая девушка замыкается в себе, отгораживается от всех ледяной стеной, а если кто-то пробует достучаться до нее — отвечает ядовитым шипением и увесистыми затрещинами. Изредка — заслуженными, но чаще злыми и беспочвенными. И это не оттого, что ей неприятны люди, а оттого, что ее пугает встреча с миром в новом качестве. Она боится нарваться на насмешку, издевку, последующее равнодушие и сломаться окончательно. Она убеждает себя в том, что никому не нужна и не интересна. И что если кто-то идет с ней на контакт, то это лишь затем, чтобы использовать ее в качестве экзотического сексуального партнера. Что-то вроде резиновой куклы. Но ей очень хочется, чтобы кто-нибудь разглядел за трагично-красивой внешностью тонкую ранимую душу и полюбил ее именно за это. А парадокс ситуации в том, что единственная причина, по которой кому-нибудь может захотеться это сделать, — ее внешность. — Осокин наклонился вперед. — Вот и все. И мне не надо ощупывать ваши руки, рукава плаща или платья, чтобы понять это. И недалекость с чванством мне не помешают.

Наташа все еще продолжала улыбаться, но губы у нее стали серые, пересохшие. Несколько секунд она стояла неподвижно, повернувшись к Осокину, и у того на несколько мгновений возникло впечатление, что девушка смотритему прямо в глаза.

— Пошел вон, — все с той же безжизненной улыбкой сказала она.

«Вот и познакомились, — подумал Осокин. — Ужин при свечах, романтика и все такое… Отменно провели вечерок, нечего сказать».

— И больше никогда не подходи ко мне, — добавила девушка.

Осокин кивнул, развернулся на месте и зашагал к выходу. Широко и быстро. Ему и самому не терпелось покинуть магазин. Чувствовал он себя первостатейной скотиной, и хотя Наташа «врезала ему по зубам», но ведь большая часть из того, что она сказала, было вполне справедливым, чего там. Можно научиться обманывать других, но себя-то не обманешь. А вот то, как повел себя он… Наташа подобного не заслуживала.

На выходе ему заступил дорогу охранник.

— Прошу прощения… Вы забыли оплатить…

По костюму и плащу он понял, что имеет дело не с банальным магазинным вором. А что человек забыл… Так мало ли что могло случиться? Позвонили на мобильник, мол, неприятность. Вот и пошел человек. Побежал. Не по злому умыслу, по рассеянности.

Осокин покрутил в руках коробку. Черт, и верно… Забыл. Дьявол ее разбери, эту коробку. Ладно. Хорошо еще, в кассах очередей практически нет. Он встал в крайнюю. Перед ним стояли двое — мужчина в сером отличном плаще с парой салатных судочков и деваха лет двадцати с бутылкой «Фейри» и коробочкой краски для волос. Она старательно и очень выразительно жевала жвачку. Прическа у девицы была замысловатая, окрашенная во все цвета радуги, перьями. Мужчина в плаще расплатился, положил судочки в пакет. При этом он все косился на девицу. Может быть, хотел «снять», а может, напротив, не одобрял.

Рассчитываясь, девица вывалила на прилавок груду мелочи и ворох скомканных бумажек достоинством по пять и по десять рублей.

— Я заплачу, — предложил «плащ».

Пестрая девица безразлично пожала плечами, равнодушно отвернулась. «Плащ» достал из кармана пухлый бумажник, демонстративно выудил из него новенькую пятисотрублевую купюру, положил на пластиковую тарелочку.

Продавщица пробила чек, отсчитала сдачу. Девица принялась сгребать мелочь и купюры в карман невероятно обтягивающих джинсов. Осокин даже подивился, как она может в них вообще двигаться.

«Плащ» стрельнул в пеструю многозначительным взглядом и направился к дверям. Там он едва не налетел на выходящую женщину, толкающую перед собой тележку с покупками. Мужчина еще раз оглянулся на пеструю девицу. Видимо, прикидывал запасной вариант — «дама с тележкой».

Осокин протянул кассирше коробку.

— Она открыта.

— Ничего страшного, — улыбнулась продавщица.

Приятно. Сервис здесь получше, чем в обычных магазинах.

Впрочем, в час пик можно было нарваться и здесь. Осокин оглянулся, отыскивая взглядом Наташу. Не нашел. Очевидно, она все еще стояла там, где он ее оставил. У конфетных рядов.

В этот момент со стороны двери и раздался истошный женский визг. Осокин обернулся. Он не сразу сообразил, что случилось, хотя никогда не считал себя тугодумом.

Визжала стоящая у двери женщина. Одной рукой она прижимала к груди объемистый пакет, второй — прикрывала распахнутый буквой «о» рот. Глаза были огромные и круглые. Лицо, несмотря на косметику, белое, как первый снег. Смотрела женщина за стеклянную дверь, на что-то, находящееся на стоянке. Черные фигуры секьюрити двинулись было к двери, но первый тут же остановился в нерешительности. Второй охранник потянулся к поясному ремню за баллончиком со слезоточивым газом.

Кассирша считала сканером код с коробки, но тут же обернулась, забыв про деньги.

— Секундочку… — Осокин оставил конфетную коробку на прилавке и двинулся к двери.

От соседних касс спешили заинтересованные покупатели. Те, кто не успел уйти далеко, возвращались через турникет. Женщина задохнулась, всхлипнула пару раз жалобно и влажно, словно ей сдавили горло.

Осокин прошел мимо камеры хранения, обогнул стоящий тут же автомат по продаже карточек для сотовых телефонов. И остановился, потому что увидел то, на что смотрела визжащая женщина.