Наутро мне, конечно, пришлось все чистить, собирать осколки хрусталя и фарфора, удалять винные пятна и остатки еды с ковров и мебели. Я думала, много ли нужно таких ночей, чтобы полностью разрушить дом.

Я трудилась целый день, пока дети не пришли из школы. Вдруг из передней слышится шум, я выглядываю и убеждаюсь, что все начинается сначала. Несколько белобрысых мальчишек в порядке приобретения жизненного опыта пьют «Черную смерть» прямо из бутылок, поют «Это были веселые парни» и блюют на пол перед Альдинблоуд. Они явно влюблены в девушку и пытаются доказать, что они мужчины, достойные ее любви. Она сидит на лестнице, курит с усталым видом длинную папиросу и улыбается им холодной соблазнительной улыбкой.

Я вхожу и говорю:

— Я больше не намерена вывозить грязь за вами, будьте любезны, убирайтесь отсюда.

Конечно, эти светловолосые, бледные от водки юноши осыпают меня ругательствами, как это умеют делать только хорошо воспитанные дети из благородных семейств, я слышу такие изысканные выражения, как «ничтожество в квадрате», «топливо для газовой печи»; «польско-еврейская сволочь». Но в конце концов они уходят, унося с собой бутылки. Я захлопываю за ними дверь.

Альдинблоуд подходит ко мне вплотную и смотрит на меня полным ненависти взглядом, как вампир в американском фильме.

— Как ты смеешь выгонять моих мужчин из моего дома?

— Мужчин? Этих-то щенков! — говорю я, будто и не замечая ее воинственного вида.

— Я запрещаю тебе бранить людей Юга.

Сунув в рот папиросу и грациозно покачиваясь, она отходит от меня, гордо, словно королева, неся свой маленький красивый зад. Она падает в кресло, откидывается вялым движением на спинку, закрывает глаза и с бесконечно усталым видом курит. Все это отдает Голливудом.

— Угла, подойди сюда. Поговори со мной. Сядь.

Я сажусь, она мечтательно смотрит в пространство и спрашивает:

— Разве он не очарователен?

— Кто?

— Разве он не прекрасен?

— Я не знаю, о ком ты говоришь.

— Он божествен.

— Это человек?

— Уж, конечно, не собака.

— Тогда я не знаю, кто это может быть.

— Кто же это может быть, кроме этого дьявола Линго. Мой Линго. Разве он не чудный парень? Я люблю его. Я готова убить его.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что это тот самый длинный дьявол, лысый и вообще черт знает что такое?

— Да. Это он. К сожалению, он, правда, ужасно высокий. И он лысеет. И при этом еще женат. Но я все равно сплю с ним. Спала, сплю и буду спать.

— Ты сошла с ума, девочка, неужели ты думаешь, что это можно делать в твоем возрасте? Его за это посадят в тюрьму.

— Я сама себе хозяйка.

— В твоем возрасте ничего подобного мне и в голову не приходило.

— Послушай, — шепчет она. — Ты не слыхала, что девочки перестают расти, если они слишком рано начинают жить с мужчинами?

— Этого я не знаю. Но я знаю, что ты ребенок, Альдинблоуд. И в следующий раз я как следует намылю голову этому длинному дьяволу.

— Если сегодня ночью все начнется сначала, опять будут бить хрусталь, блевать на ковры и портить мебель, что мне тогда делать? Позвать полицию?

— Почему, мой друг, ты спрашиваешь меня об этом? — сказал органист.

— Я не знаю, что мне делать.

— В моем доме преступники и полицейские, а иногда даже священники сидят за одним столом.

— Меня сводят с ума эти пьяные дети.

— Ты не должна в моем присутствии дурно отзываться о молодежи, — серьезно говорит он и, подумав немного, продолжает: — Я считаю, что в мире достаточно хрусталя для тех, кто его коллекционирует. Я лично получаю большее удовольствие, любуясь в осеннее утро тонким ледком на чистом ручейке.

— Что делать, когда окружающие ведут себя плохо и безнравственно?

— Нравственность — понятие относительное. Нравственности, как таковой, не существует, есть только более или менее целесообразные обычаи. То, что считается преступлением у одного народа, для другого является добродетелью. То, что было преступлением в одну эпоху, становится добродетелью в другую. Даже в одном и том же обществе преступление одного класса оказывается добродетелью другого класса. У жителей какого-нибудь Добо [32] существует только один моральный закон — ненавидеть друг друга. Ненавидеть друг друга так же, как ненавидели друг друга народы Европы, пока понятие «национальность» не заменили понятием «Восток и Запад». У островитян каждый человек обязан ненавидеть другого, как у нас Запад обязан ненавидеть Восток. Правда, бедным жителям Добо не повезло в одном — у них нет такого современного смертоносного оружия, как у Дюпона, и нет такой истинной религии, как у папы.

— Выходит, пьяные и трезвые преступники могут безнаказанно делать все, что им вздумается?

— Мы живем в обществе, не совсем целесообразно устроенном. Жители Добо нам чертовски близки. Хотя есть одно утешение: человек никогда не сумеет отказаться от потребности жить в целесообразно устроенном обществе. К чему делить людей на хороших и плохих? Мы все живем здесь, на земле, у нас один мир, и что-то в нем устроено целесообразно, а что-то нецелесообразно.

— Значит, я могу вломиться к тебе вдрызг пьяной и оборвать твои цветы?