– Слава Богу, ты жива, - сказала она, когда девушка открыла дверь, и пошла прочь.

– Матушка!
– бросилась за ней Готель и, упав на колени, схватила её за руку, - простите меня, матушка, простите, - плакала она и не понимала, откуда была в настоятельнице эта сила, заставлять людей чувствовать, признавать и каяться за свои ошибки, и всё одним лишь взглядом.

– Полно же, дитя, - сказала она, не выдержав, пытаясь высвободить свою руку.

Готель не верила своему счастью, что смогла снова услышать спокойный голос настоятельницы, что могла снова касаться её руки; и не в силах была произнести больше ни слова, потому что, не могла ни выдохнуть, ни вдохнуть от радости. Когда аббатиса все же освободилась из её плена и уже уходила, она повернулась и сказала:

– Я велела оставить тебе ужин в трапезной.

Затем, опустив взгляд, она ушла и из Готель хлынула такая волна слез, что она едва могла видеть что-то перед глазами. Держась за стену, она зашла в свою келью и в течение часа выплакала всю свою боль, страх, скопившиеся переживания, потери, далекую любовь и прочие неприятности. Ужин в тот день показался ей самым вкусным в её жизни, после чего она вернулась к себе и заснула там, как убитая.

За некоторым изменением, дальше все пошло, как и прежде. Готель перешила и отремонтировала почти всю одежду монахиням, послушникам и рабочим монастыря, но теперь посещала и храм, а также ходила на службы и в молельню. Но каждый раз, когда встречала там сестру Элоизу, её сердце щемило, и она плакала. Каждую службу. Плакала, потому что не могла просто обнять её, как прежде; потому что дистанция была нарушена, и виновата в этом была она сама. Готель молилась каждому Святому в храме, чтобы проснуться на следующее утро, и увидеть, что этот кошмар кончился. Но следующий день повторялся предыдущим; она снова гуляла, работала, молилась и плакала.

Через две подобные монотонные недели, Готель свыклась со своим статусом "простой смертной". Стала больше общаться с монахинями, читать, гулять и крепче спать. Она совершенно забыла о паническом желании родить ребенка, и вспоминала время проведенное в Марселе, как блажь и безрассудство, не приведшее её ни к чему, кроме как к нервному расстройству; хотя она и скучала по Раймунду. По его ласкам. "На такой случай, у нас всегда во дворе стоит бочка с холодной водой", - повторяла сестра Элоиза своим монахиням, чего еще пять лет назад Готель не понимала, а потому всегда смеялась.

– Получила ли ты то душевное исцеление, за которым приехала, - спросила аббатиса, когда Готель покидала Паркле.

– Да, матушка, - ответила та, - но неужели нужно согрешить, чтобы пожелать стать лучше?

– Некоторым это не помогает, - ответила сестра Элоиза, шагая рядом.

– Но, - остановилась Готель на мгновение, чтобы набраться смелости и задать тот вопрос, который она сама всегда себе задавала, - почему вы такая?

На что сестра Элоиза откровенно рассмеялась:

– На мне слишком много грехов, душа моя.

Готель ехала в Париж и думала о том, что сказала ей аббатиса после, когда она уже садилась в экипаж: "Дети не рождаются от скуки, дети рождаются от любви". Готель получше укуталась в свою накидку, чтобы прохладный утренний воздух не забирался ей под одежду; она была чиста, свободна и легка, как никогда, а на её коленях лежало Писание, подаренное ей её настоятельницей.

Следующим утром Готель была в Париже. Он уже проснулся, и люди чрезвычайно занятые своими делами бегали между домами, словно хотели переделать всё как можно скорее, чтобы потом устроиться где-нибудь поудобнее и начать наслаждаться жизнью.

Экипаж Готель, сопровождаемый охраной аббатства, заехал с правого берега Сены, но прежде чем попасть во дворец, она решила устроиться с жильем. Оставаться во дворце с Людовиком и его проблемами ей не очень-то хотелось. Потому они проехали через остров, свернули направо, затем вдоль Сены, мимо магазина Клемана, а затем налево, на улицу, где она жила два года назад. Там уже поселилась молодая пара, но все еще так и не могла обжиться на новом месте, поскольку почти все их деньги уходили на оплату дома; и Готель имела смелость предложить им круглую сумму, чтобы они могли присмотреть для себя что-то более подходящее, а после того, как они охотно согласились, она выкупила этот дом у хозяина, который также был рад, так как устал вечно искать на него постояльцев. Она также попросила хозяина сделать там полный ремонт, дополнительно оплатив все возможные расходы; к счастью, с тех пор, как Готель начала шить для двора их величества, деньги более никогда небыли для неё проблемой. А потому, разобравшись с (уже своим) домом в Париже, она отправилась во дворец, и сердце её трепетало от предвкушения встречи с Констанс.

Дворец был также тих и пустынен, как и всегда по утрам. Несколько слуг встретили Готель у входа и проводили внутрь. Она медленно шла по коридору в сторону опочивальни Констанции, дверь которой оказалась негостеприимно закрыта; не осмелившись беспокоить сон графини ранним визитом, девушка решила выйти в сад, но едва, она повернулась, как дверь за её спиной открылась и из неё вышла Констанция. Узнав Готель, она закричала от счастья:

– Готель! А! Какое счастье! Боже мой, я не верю своим глазам, - графиня принялась её обнимать и целовать в обе щёки, не давая той сказать ни слова.

– Доброе утро, миледи, - смеялась от радости девушка.

– Давно вы здесь?
– перебивала другая.

– Я только приехала в Париж.

– А!
– радовалась графиня, - идемте ко мне, я сейчас умру от счастья. Вы голодны? Я схожу на кухню.

– Нет, спасибо, моя дорогая, я завтракала у Гийома. Это мой булочник, - пояснила Готель, увидев, как перекосило лицо у Констанции.

– О! Да вы - истинная парижанка, - улыбнулась Констанция и погладила Готель по плечу.

Закрывшись в комнате графини, они просмеялись о пустяках до самого обеда, пока силы не покинули их, и после лежали на кровати Констанции, хмыкая носом и вспоминая всякие глупости, переполняемые радостью быть рядом и, наконец, видеть друг друга.