Шрифт:
— Слышишь, отдай карабин...
— Нет! — Таланцев прибавил шагу.
— Отдай! — снова послышалось сзади.
Таланцев не ответил.
— Слышишь, отдай, говорю, карабин! — Филиппенко нагнал Таланцева и ухватился за ствол своего карабина.
— Пошёл к чёрту,— огрызнулся Таланцев и, вырвавшись, пошёл дальше. «Совесть, всё-таки, взыграла»,— подумал он.
Пройдя немного, он обернулся: у Филиппенко был такой злой, такой ненавидящий и вместе с тем обиженный взгляд, как будто его публично уличили в чём-то постыдном.
«Отдать, что ли? — подумал Таланцев.— Всё-таки пять килограммов...» И не отдал. А Филиппенко покорно шёл за ним и... молчал.
Неожиданно они увидели лыжника. Им навстречу шёл Ильин.
— Эй, вы! — кричал он.— Где пропали? Я— за вами! Тут — недалеко — привал!
ВОЙНА НЕ НУЖНА
Солдаты разбрелись по лесу в поисках сухих дров. В центре небольшой поляны, выбранной для привала, Османов, громко гукая, рубил смоляной сосновый пень, разбрызгивая по снегу жёлтые щепки. Младший сержант Дуб, сидя в стороне, дымил толстой козьей ножкой.
— Селям алейкум, Османов! — крикнул Таланцев и обернулся к Филиппенко: — Снимите шляпу, оденьте шпагу, вот вам софа,— он кивнул на поляну,— раскиньтесь на покой!
— Почему отстали? — спросил Дуб, не поворачивая головы.— За вами посылать пришлось.
— В другой раз присылайте сани с прицепом, если Филиппенко снова не будет в спортивной форме,— сказал Таланцев.
До чего же хорошо было стоять вот так, всей тяжестью тела навалясь на палки,— стоять, сознавая, что впереди — отдых, не на три, не на пять минут, а на полчаса, может быть, на целый час! Не хотелось шевелиться.
— Разложите пока костёр,— сказал Ильин. Он снял лыжи и, утопая в снегу по пояс, пошёл в лес.
— Сейчас,— сказал Таланцев, не трогаясь.— Мы сейчас.
Он присел и снял валенок. На пятке вздулся большой пузырь, наполненный светлой жидкостью.
«Вот не было печали — черти накачали»,— думал Таланцев.
Перемотав портянку и осторожно натянув валенок, он, прихрамывая, стал собирать щепки и складывать их в кучу.
Филиппенко сидел на тоненьком берёзовом пеньке, прикрыв глаза.
Таланцев долго мучился с костром. Щепки упорно не разгорались, дымили. Османов, одолевая сучковатый пень, ругался:
— Не можешь — не берись!
Младший сержант Дуб подошел к Таланцеву, когда тот, стоя на коленях, усердно дул на проклятые щепки. Дуб молча сложил дрова «колодцем», нащипал тонких лучинок, разжёг их и подложил снизу. Через несколько минут костёр запылал. Таланцев с невольным восхищением наблюдал, как ловко действовал Дуб. Младший сержант, поймав его взгляд, сказал:
— Так в Сибири костры раскладывают.
Когда солдаты, таща ветки, сучья и лохматые еловые лапы, собрались на поляне, костёр пылал вовсю, весело поплёвывая снопиками искр.
— Ташкент!—сказал Лумпиев, протягивая к огню замёрзшие руки.— Ты кое-чему научился, Таланцев...
— Где уж нам, дуракам, чай пить,—вздохнул тот...
От промёрзших бушлатов шёл пар. Тесно окружив костёр, солдаты сушили Бад огнём мокрые рукавицы. В котелках закипела вода с пшённым концентратом. Ежеминутно кто-нибудь пробовал жёсткое неразварившееся пшено. Всем хотелось есть. Все молчали, стараясь доотказа насладиться теплом костра и отдыхом. Таланцеву досталось самое неудобное место, ветер гнал на него дым, но отодвинуться он не хотел.
К нему вернулась обычная жизнерадостность, он, не умолкая, балагурил, с юмором описывая, как барахтался в снегу, скованный тяжестью плиты, как встретился с Филиппенко, и он заставил-таки заулыбаться усталые солдатские лица. Только Филиппенко сидел хмурый и делал вид, что совершенно не слушает Таланцева. А тот уже поспорил с Османовым, что знает не меньше ста анекдотов, и в доказательство тут же рассказал пять, где героями были попугаи, в том числе и тот знаменитый попугай, который постоянно кричал «попка — дурак» и был награждён за самокритичность.
Смеялись все—и Спорышев, и солдаты. И даже младший сержант Дуб,—когда понял в чём суть,— усмехнулся.
Таланцеву нравилось смешить людей. Где бы он ни появлялся,— всюду вспыхивал смех, шутки, разгоралась весёлая перебранка. Эта неистощимая весёлость не покидала его и в такие минуты, когда у других почему-нибудь падало настроение, или люди бывали слишком утомлены, и было не до смеха. Ему было приятно сознавать, что он умеет подбодрить, развеселить. Кроме того, сейчас ему хотелось доказать и Спорышеву, и Дубу, что он не Филиппенко, что ему трын-трава и мороз, и долгий марш, и плита за плечами.