Максим выпил молча, хрустнул малосольным, пахнущим укропом огурцом.

— А что, если еще по одной? — спросил он и, не ожидая согласия Пети, потянулся к бутылке.

— Вы уже прикладываетесь, черти! — изумленно ахнула Катя, выглядывая из кухни и радуясь в душе, что сегодня они на даче не одни, у них гости, и день будет хотя и хлопотливый, но увлекательный.

— Хочешь с нами? — предложил Максим.

— Избавь бог, я сразу плясать начну. Или карпа пережарю, — засмеялась Катя.

— Мы и пережаренного слопаем! — заверил Петя. — И хозяйку заодно, ежели она все еще намерена испытывать наше и без того адское терпение.

Катя юркнула на кухню, а Максим и Петя, воспользовавшись моментом, пропустили по третьей. Максим со страхом чувствовал, что не хмелеет и потому не может осилить свою тоску.

— Приказ: голов не вешать и смотреть вперед! — Петя весь сиял от полноты счастья. — Слава тому, кто первый придумал выходной! Всю неделю ты, как ишак, тащишь на своих костлявых плечах груз забот и тревог, всю неделю скрипишь пером до того, что чернила и бумага вызывают у тебя ярость, всю неделю — до тошноты зачитанные гранки, брюзжащие и вечно недовольные авторы, душеспасительные назидания редактора, и вот — ты на свободе! Солнце — твое, воздух — твой, природа до самого последнего листочка — твоя! Авторы зеленеют от злости: они не могут взобраться на тебя верхом, редактор бессилен тебя навьючить — я им, чертям, даже не признаюсь, что у меня на даче есть телефон, — ну не блаженство ли это, не верх ли мечтаний! И знаешь, в такой день безудержно тянет говорить только стихами. Проза сушит мозги, а стихи — как отпущение грехов!

— Тебя бумага и чернила в ярость приводят, — с усмешкой напомнил Максим, чувствуя, что Петя вот-вот начнет читать стихи.

— Катя — спасительница! Я диктую, она записывает. Мой личный секретарь. Хочешь пару строк?

— Давай, — мрачновато согласился Максим, зная, что Петя не отвяжется.

— Пару строк, и точка! — заверил Петя, уловив настроение Максима.

Он выхватил с этажерки папку, стремительно дернул за тесемки, рассыпав листки рукописи по тахте.

— В глазах твоих я вижу море! — начал он вдохновенно и, как артист на эстраде, встал у окна.

Коричневая вельветовая куртка на нем была распахнута, грудь плотно обтягивала тельняшка, от всего его вида так и веяло здоровьем, красотой, молодостью. И чем больше любовался им Максим, тем все сильнее мрачнел, чувствуя, что не выдержит и сотворит что-нибудь такое, о чем после будет жалеть.

— Повсюду в мире счастлив я с тобой!.. — Петя читал стихи нараспев, упиваясь каждой строкой.

— Ты вот что, Петька, — внезапно прервал его Максим. — Слушай меня внимательно: запиши эти, как ты их окрестил, стихи в свой тайный альбом и никому, слышишь, никому не показывай.

— Ты шутишь? — вскинул на него красивые миндалевидные глаза Петя. Он все так же искрился весельем, и это бесило Максима. — Это же лирика. Значит, долой «Я помню чудное мгновенье…»?

— Я же просил тебя, Петя: никому не показывай! «Я помню чудное мгновенье…» Да это боец в окопе будет шептать перед атакой — понял ты, величайший из поэтов? А ты: «В твоих глазах я вижу море…» Ты что, Петечка, милый ты мой, оглох на оба уха? Медведь лапой наступил? Не чуешь, как гремят по мостовым кованые сапоги? Как в Европе танки лязгают? Или глаза тебе запорошило? Подыми очи-то кверху — там не пичужки — самолеты летают. И между прочим, с бомбами. И думаешь, везде такая же тишь и благодать, как сейчас в твоем саду? «Царствуй!» — передразнил он Петю. — Да ты знаешь, сколько уже таких, как моя Жека, под развалинами домов навеки лежать остались? А ты ноздрями, ноздрями своими благородными воздух поглубже втяни — ты пыль почуешь, ту, что танками взвихрена, запах крови почуешь. Или ты только благоухающие розы нюхать приучен?

— Максим! — оторопело воскликнул Петя, не ожидавший такого потока горячих, стремительных слов от своего обычно малоразговорчивого и доброжелательного друга. Он все еще смеялся, будто был абсолютно убежден, что Максим шутит. Ведь не могли же привести его в такое бешенство немудреные, но из души вылившиеся строки!

— Что — Максим? — как судья, уставился Максим на Петю, не давая ему читать. — Да если мы твоими стихами будем жить — каюк нам!

— Ну и петух! — ласково обнял его за плечи Петя. — Ну и загнул! Ну чего раскукарекался? Хотел я тебя на лирику настроить, для тебя же сейчас лирика — мировейшее лекарство. Скучаешь же без Ярославы? Ну, говори, скучаешь?

— Ярославу оставь в покое, — тихо ответил Максим. — Я о другом говорю. Маяковского вспомни: «Кто стихами льет из лейки, кто кропит, набравши в рот…»

— Понимаю, — Петя улыбался по-прежнему радостно, искренне и открыто, словно Максим не ругал, а хвалил его. — Но я же не требую поместить мои стихи в хрестоматию и приказом Наркома просвещения обязать заучивать их наизусть во всех школах. И на радио их не собираюсь отдавать. И даже в стенгазету. А ты взялся меня долбать, как Робеспьер жирондистов. Думаешь, испортишь мне настроение? Ни черта не испортишь!

И действительно, Петя ничуть не обиделся на критику Максима, казалось, его ничто не может вывести из равновесия. Вероятно, Максима быстро бы утихомирило его нежелание ершиться и давать сдачи, но он недооценил то, что друг говорит не в шутку, а всерьез.

— Дело вовсе не в тебе, — уже спокойнее продолжал Максим. — Плохо, что такие вот стишата печатают в журналах, перекладывают на музыку и с эстрады поют: «Что-то я тебя, корова, толком не пойму», «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…». Да если бы мы после гражданской такие песни пели, черта бы лешего мы социализм построили!