Уже в прихожей на Легостаева пахнул застоявшийся воздух нежилой квартиры. В нос резко ударил запах масляных красок, от которого Легостаев уже почти отвык. Он швырнул саквояж в коридоре и вбежал в гостиную. И здесь едва ли не лицом к лицу столкнулся с Ириной — она смотрела на него с большого, почти во весь проем стены, портрета, смотрела точно таким же любящим, счастливым и изумленным взглядом, каким она всегда смотрела на него. Легостаев едва удержался от вдруг нахлынувшего желания прильнуть к ее портрету, но он знал, что если сделает это, то не сможет заглушить в себе рыданий, пусть счастливых, но все же не по-мужски громких и неудержимых.

Он долго и мучительно смотрел на Ирину, находя все новые и новые, прежде не замеченные им черточки в ее взрывчато-жизнерадостной улыбке, в яростном размахе узких бровей, высоко взмывших над всегда изумленными, словно что-то впервые увидевшими, глазами, в губах, какой-то особой, не совсем правильной, но потому еще более привлекательной формы. Ему казалось, что никуда она не уехала, ни в какую командировку, просто соседка придумала первую попавшуюся ей на язык причину, и что Ирина сейчас подкрадется к нему сзади своими легкими, неслышными шагами, закроет горячими ладонями его глаза, а потом, когда разомкнет пальцы и он порывисто обернется к ней, шаловливо покажет ему язык.

Большим усилием воли Легостаев принудил себя оторваться от портрета и осмотрелся вокруг. Удивительно: все-все было здесь точно так же, как и в тот день, когда он уезжал, только стол тогда стоял посреди гостиной, был заставлен бутылками и закусками и квартира гудела от смеха, шуток и песен пришедших проводить его близких друзей. Все остальное было на своих прежних местах: и его письменный стол, и коллекция курительных трубок на нем, и мольберт в углу, рядом с застекленной дверью, ведущей на балкон, и эскизы на стенах. Ирина всегда бережно относилась к его вещам, стараясь сохранить привычный ему порядок, она знала, что это настраивает его на рабочий лад и что малейшие изменения в этом порядке вызывают в нем глухое раздражение. Он был благодарен ей за это, видя и в этих, казалось бы, незначительных штрихах проявление любви к нему, стремление помочь в творчестве.

Легостаев присел на диван и вдруг вспомнил, что даже не спросил у соседки, куда уехала Ирина и надолго ли. Он встал, чтобы не медля ни секунды сходить к ней, но заглянул в комнату Семена и несказанно удивился непривычному порядку, царившему здесь. И книги на письменном столе, и глобус, и карты звездного мира, и вещи — все было на своих местах, на всем лежала печать аккуратности и точности. Это было тем более удивительно, что прежде он и Ирина чуть ли не каждый день воевали с Семеном, безуспешно пытаясь приучить его к порядку. Комната его всегда напоминала живописную свалку вещей, в которых сам черт наверняка сломал бы ногу. А теперь даже кровать была заправлена и прибрана так идеально, будто стояла не в комнате Семена, а в музее.

Подивившись, Легостаев посмотрел на стопку чистой бумаги, лежавшую на столе, и на верхнем листке было размашисто написано: «Рапорт». Это знакомое Легостаеву военное слово тоже прозвучало здесь, в комнате Семена, удивительно непривычно. «А ведь он уже вырос, Семен, — подумал Легостаев, все еще не находя прямой связи между этой мыслью и тем, что на листке бумаги рукою Семена выведено по-военному четкое и сухое, как выстрел, слово «рапорт».

— Вырос Семен, — прошептал Легостаев, чувствуя, как безудержно хочется ему поскорее увидеть сына. — А ты никогда заранее не фантазируй. Нарисовал в своем воображении феерическую картину встречи, фантасмагорию какую-то, вот и наслаждайся полнейшим разочарованием…

Его снова неудержимо потянуло к портрету Ирины. Теперь он подошел к нему совсем вплотную, прикоснувшись пальцами к ее вьющимся волосам. И тут приметил одинокий листик бумаги, засунутый за раму. Медленно, еще не понимая, почему листик оказался здесь, вытащил его, развернул и, едва прочитав красивые, разборчивые ряды строк, схватился за сердце.

Он читал и перечитывал записку, не веря в реальность того, что все это написала Ирина, и что это не попытка подшутить над ним, а обжигающая своей беспощадностью правда.

Он навсегда запомнил текст этой записки, как запоминают стихотворения из хрестоматий.

Легостаев вновь и вновь перечитывал записку, и каждый раз новое, отличное от предыдущего чувство охватывало его безраздельно: неизбывное горе, острое ощущение внезапно нахлынувшей беды, в которую разум отказывался поверить, потом раскаленная злость, возмущение, что Ирина ушла, не дождавшись его и, может быть, даже втайне надеясь, что он и вообще-то не вернется живым, и, наконец, уже раздражение самим тоном и стилем письма. Минутами он злился даже не столько из-за самого ее ухода, сколько из-за того, как она изложила это на бумаге, — умная, как он считал, женщина написала о происшедшей в их жизни трагедии буднично, плоско, как-то по-ученически прямолинейно. «Впрочем, разве в этом дело, разве это главное?» — спросил себя Легостаев. Все для него померкло — и весеннее солнце, наполнившее комнату ликующим светом, и мольберт, показавшийся ненужной, жалкой игрушкой, и картины, вдруг ставшие для него чужими и ничтожными.