Шрифт:
Быстро развернув один из листков, она бегло скользнула по нему взглядом и сразу же поняла, что это были тактико-технические данные «мессершмитта» устаревшей конструкции, которые ей удалось добыть еще год назад.
«Предчувствие не обмануло меня, — мысль Ярославы заработала стремительно и четко, — он следит за мной. Значит, где-то из цепочки выпало звено. Значит, в чем-то я навлекла на себя подозрение. Как поступить? Швырнуть листки в наглую морду этого провокатора? Назвать его негодяем? Так хочется сделать именно это!»
И тут же Ярослава спокойно и равнодушно протянула листки Альфреду.
— Рассеянность вам не к лицу. — Ярослава заставила себя улыбнуться. — Мой плащ все-таки отличается от вашего. Зачем же путать карманы?
— Спасительница! — изобразив растроганность, воскликнул Альфред и принялся целовать ее руку. — Если бы вы ушли с этими бумагами, я угодил бы под трибунал!
— Очень жалею, что лишила вас этой возможности, — пошутила Ярослава. — И вообще, что за дурная привычка носить с собой бумаги, которым место в сейфе?
Альфред пристально посмотрел на нее, изо всех сил стараясь заглушить в себе кипевшую злость.
— Была бы моя воля, — сказал он, — я бы назначил вас хранителем всех наших государственных секретов.
— Благодарю, — с достоинством ответила Ярослава.
— Я провожу тебя, милая, — засуетилась Эмма.
Она выскочила на лестничную площадку вслед за Ярославой.
— Какая ты прелесть! — начала сыпать комплиментами Эмма. — Молодец, ты спасла его! А он, чудак, так втрескался в меня, что забывает обо всем на свете, кроме поцелуев.
«Он не летчик, — убежденно решила Ярослава. — И я в ловушке. Только бы не натворить глупостей».
— Сегодня ты так рано уходишь, — обнимая ее за плечи, не переставала говорить Эмма. — Я ничем тебя не расстроила? Наверное, я зря рассказала о том, как плакал этот ребенок. А его мать — ну просто чудовище!
«А вдруг это Гертруда! — от этой страшной догадки Ярослава похолодела. — Неужели она? Нет, нет, спокойно… Если все же она, тогда что? Гертруда в гестапо, букинист Отто в больнице… Значит, остается только Курт?..»
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Ким Макухин, служивший в гаубичном артиллерийском полку, осенью должен был закончить полковую школу и получить звание сержанта, стать командиром орудия. Тихий мечтательный юноша, признававший в школе одну математику, он и здесь самозабвенно увлекся артиллерией с чисто математической стороны, особенно теорией стрельбы, далеко раздвинув рамки положенного по программе младшего комсостава. Уже на второй месяц учебы младший лейтенант, командир взвода, сухощавый и длинный, с вполне соответствующей его фигуре фамилией — Жердев, ненароком заглянул в тетрадку своего воспитанника, был поражен обилием формул и математических выкладок, которые даже в артиллерийском училище изучались перед самым выпуском. Поначалу это взбесило Жердева, хорошо знавшего, что курсант Макухин безнадежно плетется в хвосте по физо, огневой и строевой подготовке и, вместо того чтобы подналечь на них, убивает время на теорию артиллерии, которая ему, будущему командиру орудия, понадобится, как зайцу курево.
— Здесь не Академия Генштаба, — сердито проворчал Жердев, небрежно переворачивая шелестевшие странички общей тетради и не глядя на стоявшего перед ним растерянного Кима.
Ким молчал, и это еще сильнее раздражало младшего лейтенанта. Но Жердев любил подражать своему бывшему командиру в училище, который считал, что лучший способ воздействия на подчиненных — контрасты в поступках, настроении и в словах. Ровное, однотонное отношение к людям надоедает, как осенний дождь, вызывает ответное равнодушие. Только контрасты способны вызывать у подчиненных и удивление, и восторг, помогают им по достоинству оценить оригинальный ум, необычность и притягательную силу своего командира.
И потому, выждав, когда Макухин совсем упадет духом и будет ждать, что он, Жердев, высечет его безжалостными словами перед всеми курсантами, с нескрываемым любопытством прислушивавшимися к разговору, он вдруг, озорно блеснув карими миндалевидными глазами и лихо сдвинув на затылок пилотку, воскликнул тоном человека, которого внезапно озарила блестящая мысль:
— Впрочем, продолжайте, курсант Макухин! Продолжайте, черт побери! Кто знает, может, я снимаю стружку со второго Циолковского? И ваши будущие биографы заклеймят меня вечным позором?
Взвод содрогнулся от хохота. Ким и вовсе растерялся, но младший лейтенант оказал теперь уже серьезно:
— Продолжайте, курсант Макухин. А после ужина прошу в мою палатку. Я прихватил с собой из дому две любопытнейшие книги по теории стрельбы. Убежден, вы проглотите их с пользой для себя.
Ким несмело поднял голову, все еще не веря в то, что командир взвода говорит правду, а не разыгрывает его. Жердев, заметив, как просияло лицо Кима, поспешил добавить, возвращая тетрадь:
— Однако это не восполнит вашего отставания по строевым дисциплинам. Тренироваться и еще раз тренироваться!