— Кому от этого польза? — Карим подскочил так быстро, что перевернул стул. — Это ключевой вопрос. Кому от этого польза?

— От чего?

Надо было следить за его рассуждениями.

Но Карим ее не слышал.

— Я тебе вот что скажу: выигрывают не арабы. И не мусульмане, в какой бы стране они ни жили. Мы будем страдать. И теперь спроси: кому от этого польза?

Назнин посмотрела по сторонам.

— Не так уж трудно вычислить, — ответил Карим.

«Сколько же в голове моей всякой чепухи про парикмахеров и фикусовые деревья, словно ни о чем более важном и поразмышлять нельзя». С другой стороны, о Нью-Йорке, террористах и бомбах до сих пор думают только ее муж и этот парень. А все остальные живут своей жизнью.

Карим поднял стул:

— Правоверный мусульманин готов пожертвовать собой во имя религии. Разве он ходит по барам, смотрит на обнаженных девок, пьет алкоголь? Покажите мне мусульманина, который ходит с Кораном в бар! И оставляет его там! Все эти истории насочиняли идиоты. Люди, которые ничего не знают об исламе. Может, христианин и таскает с собой Библию, как пачку сигарет. Он не знает, как обращаются с Кораном.

Назнин посмотрела на специальную высоко подвешенную полочку и на Коран в обитой тканью коробке.

— Пишут, что еще один Коран был найден в машине, взятой напрокат, и что оставили его так называемые исламские террористы, — рассмеялся Карим. — Да, правоверные разбрасываются Словом Бога, как ненужными газетками.

— Мусульманин не может покончить с собой, — заметила Назнин.

Сколько бы он ни объяснял ей суть мученичества за веру, она не верила, что это не грех:

— Убивающего себя мечом, ядом или прыгающего с горы будут этим же мучить в День Воскресения.

— Не все так просто, — ответил ей Карим, — есть еще кое-что. При чем тут самоубийство? Представь: все четыре черных ящика с самолета (в них записывается все, что происходит) уничтожены. А вот паспорт оказался волшебным. У одного из угонщиков паспорт не сгорел при пожаре, при температуре больше тысячи градусов по Фаренгейту. Его нашли в каменной кладке Всемирного торгового центра. Нас что, ФБР совсем за дурачков считает?

— Тогда кто это сделал?

Он коснулся своей тюбетейки. Так женщина касается прически, чтобы убедиться в ее сохранности.

— Вопрос надо ставить по-другому. Кому это выгодно?

Назнин подумала, что никому.

Нельзя больше разрешать ему здесь молиться. Может быть, этот грех не записан нигде, но это грех. Так нельзя. У нее достанет силы с этим покончить, и тогда, может быть, она сможет прекратить и все остальное. Попытка оказалась неудачной.

— Это неправильно, — сказала Назнин, чувствуя у своего уха его горячее дыхание.

— Я знаю, — простонал он, — я все улажу. Не волнуйся.

И кроме тяжести его тела, ей ничего уже не было нужно.

Как сказать ему, чтобы больше не приходил? Что это будет значить? Что она получила удовольствие — и будет с него? Что ей под силу самой прекратить отношения? Если она с самого начала могла прекратить отношения, значит, не было необходимости их начинать?

Одно время Назнин надеялась на Шану. В тот день, когда муж пришел домой, а Карим сидел за компьютером, Назнин подумала, что Шану все знает. Но Шану ничего не сказал. Все ее знакомые уже давно все поняли. Назма с огоньком в глазах провела рукой по машинке: «Все так же много работаешь?» Разия совсем не удивилась, когда ее посвятили в «тайну». Давно ли Разия догадывается? Не замечать визитов Карима может только слепой.

«Только бы муж обо всем узнал, — молилась Назнин и добавляла: — Пусть он убьет меня».

Но Шану не торопился. «Неужели ты не видишь, что происходит у тебя под самым носом?» — молча допрашивала она его.

С утра читала молитвы, занималась хозяйством, начинала шить и ни о чем другом не мечтала. К обеду, когда она высматривала Карима через окно, в желудке от возбуждения и страха все поднималось, а когда он не появлялся, уходила из квартиры, опасаясь, что, вымеряя комнату шагами, сотрет последние нитки в ковре.

— Чем я тебе нравлюсь? — однажды спросила Назнин, надеясь, что вопрос прозвучит естественно, как только что придуманный.

Карим был настроен игриво:

— Кено тумаке амар бхало лаге? Кто тебе сказал, что ты мне нравишься? — И прикоснулся пальцами к ямке у нее на горле.

— Я сказала, — твердо ответила она.

— Я заметил.

И процеловал дорожку от горла к подмышке.

— Я не красивая. И не молодая.

— Не молодая и не красивая? Тогда я, наверное, совсем слепой.