Шахана не шелохнулась.

— Ну пожалуйста, хоть вполглаза.

— Нет. Это ску-учно.

Шану подскочил и обернулся так резко, что чуть не перевернул стол. Его щеки дрожали.

— Нашей мемсахиб скучно?

— Она сейчас подойдет, посмотрит, — сказала Назнин.

Биби отпрянула от отца, как бы повинуясь этим едва уловимым движением силе материнского голоса.

— Что с тобой случалось? — заорал Шану по-английски.

— Ты хотел сказать: «Что с тобой случилось?» — ответила Шахана. Она подула в челку. — А не «что случалось».

Шану захлебнулся воздухом, словно Шахана ударила его в живот. Несколько секунд его челюсть бешено дергалась.

— Передай своей сестре, — завизжал он, переходя на бенгальский, — что я свяжу ее и вырежу язык. Скажи этой мемсахиб, что, когда я сдеру с нее заживо кожу, она не будет так довольна собой, как сейчас.

Биби начала повторять его слова:

— Он тебя свяжет и вырежет… — покосилась на Назнин. — Я не хочу ей это говорить. Ты что, сам не можешь сказать? — И испуганно наморщила лоб.

Внутри у Шану буйствовал торнадо. Тело трясло, лицо выкручивало.

— Я тебя сейчас прибью, — взвизгнул он, выдернул мышь из компьютера и запустил в Шахану.

Провод хлестнул Шахану по лицу, и она прыгнула за диван. Шану — за ней, но в нерешительности остановился. Он вправо, Шахана влево. Он влево, она тут же — в противоположную сторону. Внезапно Шану бросился наперерез через спинку дивана и ухватил костлявенькое запястье. И принялся молотить мышью по Шахане. Та корчилась и отбивалась свободной рукой.

«Ей нужно заплакать, — думала Назнин. — Ей немедленно нужно заплакать, чтобы он успокоился».

— Не прикасайся к моему компьютеру, — орал Шану, — я запрещаю.

Потом он немного успокоился. Шахана все еще не решалась высунуться из-за дивана. Он остановился:

— Твоей сестре тоже запрещаю. Слышала?

— Да, папа, — послушно ответила Биби.

— Да, папа, — ответила Шахана, — я к нему не притронусь.

Назнин отвела девочек в комнату. У Шаханы все запястье было красное. Она вырвала руку у матери и закусила губу.

— Пора спать, — сказала Назнин.

Она поцеловала Биби, попыталась поцеловать Шахану. А выходя из комнаты, обернулась как раз в ту секунду, когда Шахана пнула сестру. Биби потерла попу и села в кровати. Шахана кинулась лицом в подушку и начала колотить по матрасу.

Шану тер лицо рукой и качал головой.

— Они легли? — спросил он.

— Да.

Компьютер был выключен. Стул перевернут.

— Девчонки, — произнес Шану, навеки сбитый с толку самим фактом их существования.

— Сегодня приходила миссис Ислам.

— Девчонки.

— Миссис Ислам.

Он почувствовал раздражение:

— Что ты заладила «миссис Ислам, миссис Ислам»!

— Она сегодня приходила.

— Да, ты мне уже сказала.

Он пару раз поднял и опустил живот руками.

— За деньгами.

Его рубашка задралась на грудь, Шану поднял живот насколько можно. Эффект был поразительный. Живот надулся, как наполненный водой шар; страшноватый кусок лиловой плоти — вот-вот брызнет. Шану разжал руки, и плоть рухнула обратно к ногам.

— За деньгами? А, да. На следующей неделе отдам.

Он неуверенно улыбнулся и потер руки:

— Судя по твоему лицу, ты проголодалась. Может, сделаешь шимай? Хочется чего-нибудь сладенького перед сном.

Позже, когда шимай уже был сделан, когда Шану его съел, а Назнин помыла посуду, они пошли посмотреть на спящих девочек. Послушать их дыхание, укрыть ножки одеялами — тихонько раздать букетики нежности. Шану ласково отвел прядь с лица Шаханы. Он сел на край кровати и положил руку на спящее тельце. Его маленькие глаза затерялись где-то среди морщинок. Потом Назнин сменила его, он подошел к Биби. Поцеловал ее в щечку, подержал за руку. Назнин увидела, что он не просто растерян, а боится. Они вышли из комнаты вместе, прикрыли дверь, Назнин прижалась к Шану, положила голову ему на плечо, он подбородком потерся о ее волосы.

Шану лег на диван и не вставал с него несколько недель, а может, и месяцев, и этот период показался Назнин вечностью. Шану больше не строил планов. Прожекты, которым он прежде отдавался целиком, больше не созревали у него в голове. И раньше случалось, что его честолюбивые замыслы рушились. Но раньше неудачи раззадоривали, и Шану решительно бросался к новой цели. К каждой новой работе он приступал в новом щегольском костюме и с очередным пополнением в коллекции ручек. Его лицо светилось. А при крушении надежд серело от обиды. Каждое новое дело Шану начинал с визита к обувщику, тратился на твердые, модные дипломаты. Бодрые цифры в его писаных-переписаных бизнес-планах указывали дорогу к богатству. Он много работал, работал по ночам, шутил с Назнин, был снисходителен к девочкам.