Патриарх перекрестил боярина, уселся в его кресло и, положив крупные руки на посох, проговорил, отдуваясь:

— Жениться пора, боярин Петр, аз тебе велю.

— И, владыко, еще невесты не сыскал.

— Знаю тебя, все проделки твои мне ведомы.

— Винюсь, владыко. Сними грехи с моей души.

— Аз прощу. Зри! — Игнатий приподнял посох, погрозил. Потом к Отрепьеву повернулся. — В грехе зачат человек, во блуде тело губит.

— Ты это к чему, отче? — спросил Григорий и вскинул брови.

— Боярину Петру в науку аз реку.

— Только ли с этим ко мне пожаловал, отче? Говаривай до конца, — прервал патриарха Отрепьев.

Игнатий вздохнул:

— Государь, попы ропщут. Уж лучше бы сидеть мне в своей митрополии, чем слышать их вой.

— Что им, скудоумным, надо? — нахмурился Отрепьев.

— Они, государь, желают, чтоб невеста твоя веру латинскую сменила.

— Отче, попы православные хотят видеть Марину в вере православной, а епископ Александр, папский легат, вчера меня уламывал не принуждать Марину менять веру. Каких же попов ублажать, посоветуй? То-то! По мне, отче, все едино, какой веры человек, какому Богу молится. Так и передай попам, кои на тебя насели. Я же Марину неволить не стану, какую изберет себе веру, в той ей и быть.

— Аз, сыне, согласен, — весело промолвил патриарх. — В думе царицы на Руси николи не сиживали, а на супружеском ложе один бес кому лежать — православной ли, католичке. О Господи, грешен аз, — перекрестился Игнатий.

Отрепьев смеялся долго, до слез.

— Ах, отче, ах, молодец! — приговаривал Григорий. — Вот за это и люб ты мне.

Отер глаза, посерьезнел.

— Тут меня, отче, иное волнует. И тебе, патриарх, знать надобно. С Мнишеками послы короля заявились. Догадываюсь, какие речи они поведут, сызнова будут Смоленск требовать. Вот и думаю я, отче, как и Сигизмунда не обидеть, и землю русскую удержать? Об этом и рядимся с боярином Петром.

— Мирские заботы, Господи, — Игнатий подхватился. — Кесарю кесарево, сыне… Ты государь. Пойду, ее буду мешать вам.

Назначил государь думу. Позвали на прием воеводу Мнишека и послов короля.

А накануне собрались у патриарха ростовский митрополит Филарет и коломенский Алексий, да случаем оказался здесь архимандрит Пафнутий. Сначала все мирно переговаривались, а потом у Алексия с Игнатием перебранка началась. Они издавна не мирились, еще с той поры, как Игнатий архимандритом в Рязани был.

Филарет поначалу к их спору не прислушивался, о своем размышлял. Сегодня видел он инока Варлаама. Не встречал с той поры, как тот из Ростова убежал. Окликнул, но бродяга монах так дернул от Филарета, словно за ним стая псов гналась.

А свара в патриарших покоях усиливалась. Митрополит Алексий и патриарх Игнатий друг друга уже непотребными словами обзывали, петухами один на другого наскакивали. Алексий мал, тщедушен и голоском козлиным блеет, а Игнатий широкоплечий, высокий, говорит басом;

— Замолкни!

— Вишь, чего взалкал!

— Не доводи до греха, Алексий! — гремит Игнатий.

— Тебе ли, Игнатий, греха опасаться? Ты и на патриаршество обманом, хитростью пролез! Не желаю признавать тебя! — визжал Алексий.

Игнатий ухватил его за грудь.

— На святом соборе сана лишу…

— Созывай, созывай собор, сатана, иуда. Докажу, ты иезуитам служишь!

Игнатий посох занес, острием в самый глаз митрополиту целит. Архимандрит Пафнутий вокруг бегает, ладошками всплескивает.

— Ахти Господи, убьет.

— Стыдоба! — подал голос Филарет.

Подскочили чернецы, отвели Игнатия от митрополита. Алексий рясу одернул, клобук напялил.

— Изыди! — сплюнул патриарх. — Не могу аз зрить тебя!

— Не признаю, не признаю тебя, Игнатий, патриархом! — погрозил кулачком Алексий и засеменил из патриарших хором.

На думе митрополит все бубнил себе в бороденку, косился на патриарха, сидевшего в кресле сбоку престола.

Явился Отрепьев, быстрый, молодой, уселся на престоле. Озорно повел очами по боярам. Афанасий Власьев склонился к нему, шепнул что-то. Отрепьев выслушал, нахмурился. Объявили о приходе послов, и бояре стихли. Паны вельможные важные, гонористые: воевода Юрко со Стадницким, князь Адам и королевские послы Олесницкий с Госевским. У престола остановились, на поклоны самозванцу поскупились. Стадницкий на Мнишека указал:

— Воевода сандомирский пан Юрко отдает тебе в жены свою дочь.

Отрепьев подался вперед, перебил: