— На дур не обращаю внимания!

— Браво, — хлопал Петя, — браво!

Разумеется, дамы ненавидели их. Когда Лизавета с Зиной влетали после чтения в ресторанный зал, всегда они вызывали неблагосклонное шушуканье дам и сочувствие в мужчинах. Усиливалось это тем, что в городе знали об обществе козлорогов. Федюка бывал в клубе тоже, и как человек толстый и легкомысленный, не внушал доверия; а его считали гроссмейстером ордена, — как Лизавету с Зиной — двумя богородицами. Насчет же общества рассказывали самые смешные и невероятные вещи, но ни Лизавета, ни Зина, ни Федюка не смущались.

Федюка гордо носил красный жилет, проживал остатки состояния, говорил «ты» официантам — по стародворянской привычке, — пил абсент в чистом виде и пел цыганские романсы, когда бывал в духе.

— Мне, собственно, до декадентов дела нет, — говорил он Лизавете: — я хороших людей люблю. Петр Ильич, водченки!

— Ну, Уайльд, все там… как следует… Ладно. А сегодня один возражает — у самого нос ятаганом, весь в прыщах, а туда же: красота! искусство!

— Вы глупости говорите, глупости! Слышите вы? — кричала на него Лизавета. — Какой же вы козлорог после этого? У вас жилет красный из либерализма, знаю я вас!

— Ну уж, это милости просим! Покорно благодарю.

Федюка обозлился, что его заподозрили в афишировании либерализма, а насчет декадентов быстро забил отбой: Бог с ними, в сущности, ему все равно.

Но Лизавета не унималась. Она тормошила теперь Петю.

— Ну докажите же ему… новое искусство… ну, я не умею выражаться… Бальмонт… например, плох?

Федюка смутился: мало он читал на своем веку.

— Да, Бальмонт… Ну, это разумеется.

Случалось, что Федюка предлагал прокатиться к Яру, в Стрельну. Лизавета редко это одобряла, но иногда ездила. Бывало весело, но разрушительно для Петина кошелька.

Из таких вечеров один отразился на всей его жизни.

Было это тоже после лекции в клубе. Зина позвала их к себе. Федюка заикнулся было о Московском, но Зина сказала, что у нее есть абсент и ликеры — и Федюка стих.

У подъезда на них набросились лихачи. Федюка отверг их.

— На запаленной лошади не поеду, — сказал он. — Я не дурак.

Наняли просто хороших извозчиков и покатили. Только что выпал снег, пахло, как сказал поэт, разрезанным арбузом. Петя сидел с Лизаветой рядом, в санках, и у него было такое чувство, что надо хохотать, что–то сделать страшно–глупое и страшно–милое, что возможно только сейчас и никогда больше. Лизавета вся играла и жила.

— Хотите, я выпрыгну? — сказала она. — Думаете, трудно? Выпрыгну, и обгоню лошадь?

Петя хохотал, держал ее за руку и знал, что если поддразнить, подзадорить эту сумасбродную голову, — то, конечно, она выскочит — и не только с извозчика, прыгнет и с Ивана Великого.

— Нет, — сказал он тихо: — не прыгайте.

Извозчики остановились у большого углового дома. По нелепой, темной лестнице взбежали все наверх, в четвертый этаж. Зина отворила дверь ключом.

— Раздевайтесь, — сказала она, — но тихо. Жильцов не будить.

Зина занимала довольно большую квартиру; в разных–нибудь из жильцов роман.

Сейчас Зинино сердце начинало пылать к одному студентику, — и она была весела.

Ее собственная комната была большая, с фонарем на улицу. Сюда она провела гостей и шепнула:

— Минутку. Ликер, все притащу. Федюка, помогайте.

Федюка, поколыхивая толстым животом в красном жилете, на цыпочках вышел. Петя остался один с Лизаветой. В стеклянном фонаре было полусветло; за облаком бежала луна; ее дымный, зеленоватый свет отблескивал в зрачках Лизаветы, делал таинственным и милым этот обыкновенный фонарь.

— Ну, — сказала Лизавета, с тихим смехом, слегка глухим голосом, — и взяла его за руку. Петя тоже улыбнулся. Что–то туманное и горячее волновало его.

— Ничего. А вы?

— И я ничего.

И оба захохотали и стали смотреть на переулок, весь потонувший в снегу, старый, седой. Голова Лизаветы была совсем рядом с его головой, и он вдохнул мягкую теплоту ее тела.

В это время вошла Зина. Из большой комнаты их не было видно; Зина засмеялась.

— Если вы целуетесь, — сказала она: — ничего, только чтобы Федюка не подсмотрел.

— Дура, — закричала Лизавета: — какая дура!

И, хохоча, она выскочила, повисла у Зины на шее, заболтала в воздухе ногами и так толкнула ее, что обе рухнули на парадную Зинину кровать. Лизавета щекотала ее, кусала и, кажется, душила. Зина задыхалась, тихо визжала, старалась столкнуть с себя Лизавету. Но Лизавета разошлась.

— А-а, дразнить меня, дразнить, — вот тебе! На, еще, еще!

И когда, наконец, она соскочила с кровати, Зина едва дышала, а Лизавета подпрыгнула, закрутилась, и в ее блеснувших глазах Петя прочел что–то буйно–вакхическое, точно, правда, в ней была менада.