— Чего тут говорить? — крикнула Лизавета. — Конечно, земля должна быть у крестьян, я не понимаю, какую ты кислоту разводишь — ну сказали тебе, что у крестьян, чего–ж разговаривать?

Для Лизаветы все было просто: справедливо, значит должно быть так.

Они уселись под березами. Летний зной веял на них ароматом полей, неубранных еще хлебов.

Тень березовой листвы струилась мягко по траве, по платью. Степану не хотелось говорить. Улыбаясь, смотрел он на Лизавету, раскрасневшуюся от гнева. Он глядел на нее и думал, что она так же прекрасна, как эти тени, березы, милый полевой ветер. И так же, как они, она лишь веет на него своим очарованием, но она не его.

Еще он думал, как мало они его знают, как им совершенно неизвестна цель его приезда и те мрачные замыслы, что живут в нем.

На минуту Степана охватило оцепенение: пройдет две, три недели, свершится задуманное, и навсегда померкнет для него солнце, эта горячая Лизавета, весь этот мир, который мало его баловал, но где много он любил.

«Что же», — думал он: — «так надо». Горделивое чувство — что он идет по истинному, прямому пути, охватило его.

Вечером они с Петей гуляли одни.

Они спустились к речке, прошли в гору березовым лесом, и вышли в поля. Дорога все-таки подымалась, и привела их к небольшому кургану, очень древнему, теперь распаханному.

Много детских воспоминаний было связано у Степана с этим местом. Не раз лежал он тут в отрочестве, на закате, не одна мысль сердца, которою он питался теперь, вела свое происхождение отсюда, из мечтаний над поэтической могилой.

Петя лег на спину, повернул голову боком, — стал смотреть на закат: ему представились необычайные краски, дивной красоты, и вся страна, весь горизонт казались полными прелести.

— Степан, — спросил Петя: — помнишь наш разговор, в Москве, в день моего приезда? Ты сказал мне тогда, что у тебя к жизни… большие требования. Я хотел бы знать… что же ты… разобрался, куда тебе идти, ну, что делать? Как ты, вообще, живешь?

Степан задумчиво обнял свои колени. Слегка покачиваясь, вглядываясь в горизонт, он ответил:

— Я думаю об этом по-прежнему. Конечно, это — главное в моей жизни.

— Но как именно хочешь ты это осуществить?

Степан улыбнулся.

— Какой любопытный!

— Я не из любопытства, ей Богу, — смущенно сказал Петя: — я спрашиваю потому, что меня самого очень волнует это. Я, ведь, тоже живу. Мне тоже хочется, чтоб жизнь моя была такой, а не иной.

Петя был возбужден, глаза его блестели. Степан знал его. Он понял, что его действительно занимают эти вопросы.

— Что же, — ответил он. — Вот мои мысли: у кого есть Божий дар, творчество, тот служит им, это его орудие. У кого же этого нет, тот — он сказал это спокойно и холодновато — отдает себя. Всего себя пусть отдаст.

Солнце село. Сильней веяло свежестью, к дубу на меже потянула сова. Закат пламенел. На севере, в фиолетовом небе, проступила звезда.

— Значит, — сказал Петя: — ты проповедуешь подвиг.

Петя не знал, что на–днях, по поручению партии, Степан должен был убить высокое лицо. Но он чувствовал, что Степан какой–то особенный, даже иной, чем раньше.

— Да, пожалуй. В этом роде.

Петя вздохнул.

— Ты прав, но на это нужны большие силы.

Далеко, из усадьбы, раздался звук рога. Петя встал.

— Трубят, — сказал он: — пора. Нас зовут ужинать.

Степан тронулся с ним. Сердце его билось сильно, и как будто не хватало воздуха: он глубоко дышал.

Ужин прошел неоживленно.

Когда со стола убрали, дедушка по обыкновению остался на балконе с пивом, а они спустились в сад, сидели на скамеечке. Лизавета хохотала, рассказывала еврейские анекдоты. Петя смеялся, хотя знал ее репертуар наизусть. Даже Степан усмехнулся — Лизавете слишком уж, почти по-детски, нравилось самой то, что она рассказывала.

От такой ночи, звезд, милой болтовни, Степан несколько успокоился. Но все же, когда пошли во флигель, он понял, что ему не заснуть. Он посидел немного в комнате и вышел. В Петином окне было светло, Лизавета, очевидно, уже легла. Степан поднял голову, взглянул на звезды, и сердце его защемило сладкой тоской. Вот она, любовь!

Он вышел из усадьбы в ржаное поле. Кричали перепела. Где–то далеко гремели телеги, брехали собаки. Арктур низко горел над усадьбой. Небо было чисто, ясно, и казалось, что пред его лицом человек не может сказать неправды.