— Слушай, Сеня, ты из меня идиота-то не делай! При чем тут мои таланты? Здесь нужен хороший профессиональный следователь с его аппаратом, с его возможностями.

— Ну-ну, не прибедняйся, Мишка. У тебя ведь, я знаю, информаторы свои есть. А потом у тебя свежий, незамыленный взгляд… Ты не влезай всерьез, никто от тебя этого и не требует. Ты нащупай концы, чтоб было понятно, правда это или нет, и если это правда, а не пустая трепотня — они сразу подключатся сами, и тогда каюк и самому Гусю, и всей его кодле… Вот тебе еще для информации факт. Буквально на днях у этого самого Гранта таможня арестовала вновь пришедший по импорту груз. Ну мебель, которой он торгует. Ему инкриминировали неправильное оформление таможенных платежей и налоговые задолженности. Однако кто-то распорядился груз из-под ареста освободить, а обвинения с Гранта, то бишь Разумовского, снять. Однако сейчас этим делом занимается следователь МВД Стольников. Может, тебе с ним поговорить?..

Короче, Сенька, что называется, уболтал старого дружка.

Вообще-то, не надо было ему, конечно, ввязываться в столь сомнительное предприятие — случись что, он сразу оказывается крайним, сразу подпадает под удар страшной милицейской мафии (да и уголовной — тоже), и вряд ли его кто-нибудь в этой ситуации будет защищать.

И все же он ввязался в эту историю. Видно, неистребимо гулял теперь в его крови шерлокхолмовский яд, страсть как-то оживлять, расцвечивать собственную писачью участь или журналистская страсть идти по следу сенсации, вынюхивать, выискивать, выходить на зверя и изобличать его. «Честное слово, — подумал о себе Михаил, — извращенцем становишься, старина». А с другой-то стороны, действительно, кому от этого будет хуже, если у него появится новый забойный материал? Ему сразу представилась газетная шапка: «Мидасы в лампасах» или еще лучше: «Генералы криминальных карьер». Напишет хлестко, зло, с издевкой о странном симбиозе генерала от мафии и генерала от милиции. Вернее, генерала от ГУБОПа, то есть организации, специально созданной для борьбы с оргпреступностью… Эта картинка была последним аргументом «за».

Впрочем, нет, последним аргументом «за» была фраза редактора, брошенная как бы между прочим, вскользь, когда разговор фактически уже закончился:

— А кстати, ты можешь подробнее узнать все детали у Суконцева. Он, если хочешь знать, самолично высказал желание тебе помочь. Вот его телефон, он готов с тобой встретиться завтра или послезавтра. Если, конечно, ты сам не против.

Сенька хорошо знал друга: упустить такую возможность раскопать сенсационный материал он был просто не в состоянии.

Михаил согласился.

Она проснулась раньше и сразу, с первым же толчком пробуждения почувствовала, что все ей здесь непривычно: тишина в квартире, где не было больше никого, кроме них, чужая, с непривычным запахом постель, ее собственное непривычно голое тело и тут же рядом он… Он! Она сразу вспомнила, как они шли через огромный освещенный вестибюль, и он сказал дядьке-вахтеру: запомни, это своя. Нет, не так. Он сказал: «Она теперь будет часто у нас бывать, а то, глядишь, и поселится…»

Она почти не помнила, что было потом, помнила только, как оказалась в огромной и оттого кажущейся совершенно пустой квартире, что в первой же комнате, на подсервантнике, увидела портрет противной Долли, который она тут же незаметно свалила, положила лицом вниз — нечего ей тут смотреть. И как в каком-то горячечном бреду вспомнила, что довольно скоро они очутились в постели и все оказалось совсем не так стыдно, как она думала, когда это себе представляла… И удивительно — почему-то совсем-совсем не осталось в памяти того, что у них было уже здесь, в квартире, до постели. Ухаживал он за ней? Уговаривал? Подкупал обещаниями? Одно только и жило в памяти: вроде бы он ее целовал, целовал так сильно, так часто, так долго, что у нее начали гореть огнем губы, а вот ели ли они что-нибудь, включали ли телевизор, сидели ли на кухне или в той же огромной гостиной — этого она совершенно не могла вспомнить. И только все удивлялась, что ей совсем не стыдно, а ведь раньше было стыдно даже тогда, когда она это просто себе представляла.

Она уже как бы прожила случившееся нынешней ночью в своих мечтах, но мечты не знали самого главного: что это будет так пронзительно, словно в нее через низ ее живота вселилось какое-то новое существо: вместо девочки Леночки — женщина Лена… Этакие роды наоборот… И еще она почему-то до сих пор так и не знала, как будет его называть. Но уж конечно не Игорем Кирилловичем.

…А-ах…Они засыпали и просыпались, просыпались и снова проваливались в полусон-полуявь, но и во сне он помнил, что она здесь, рядом, помнил, какая она молодая и готовая без оглядки отдать ему всю себя, и волна яростной нежности снова и снова накрывала его, как в молодости. Но вот был ли он счастлив — он все равно не знал, что-то мешало ему сказать себе: «Боже, как я счастлив!» И дело было не в его огрубелости, не в том, что он давно уже пережил тот возраст, в котором счастье связывается именно с женщиной. Что женщина! Сегодня одна, завтра другая, лишь бы она была по сердцу. Но в том-то и закавыка, что именно сейчас, именно с этой девочкой ему так важно было, вопреки всему, ощущать себя счастливым!

Он смутно догадывался, что мешает ему сейчас сильнее всего: память неутомимо подсовывала то особенно царапавшие самолюбие эпизоды ночного происшествия, то какие-то другие детали вчерашнего дня, обрывки разговоров… Кто-то его явно пасет — иначе откуда фотограф, прослушка. Но кто?.. Что-то, кажется, было очень важное в том, что говорил ему Гуськов. Вроде бы что-то насчет Никона… Но что? Что могло быть до того важным, что никак не давало ему покоя?

Этого он вспомнить так и не смог, а когда опять всплыл из сладкого небытия, давешняя тревога перестала вдруг иметь какое-либо значение. Он будто забыл о ней, и новое их пробуждение было просто замечательным. Это особенно ощущалось сейчас, когда они просто так лежали рядом, едва касаясь друг друга горячими бедрами. Ах, если бы еще не надо было ехать в офис! Но день предстоял такой крученый, что хочешь не хочешь, а об этом нечего было даже и думать. И он сказал, осторожно выбирая слова:

— Слушай, мне обязательно надо в контору — день сегодня, я чувствую, будет очень для меня напряженный… А ты можешь оставаться, если хочешь. Вообще, даже можешь на работу больше не ходить…

— Нет, я так не могу, — тут же ответила она не задумываясь. — И потом, мне все равно надо обязательно домой… Мне ведь еще дома предстоит…

Она не сказала, что именно предстоит, но он понял и так.

— А! Дома скажешь, что вроде как замуж вышла…

— Вроде! — усмехнулась она. — Мне так отец в школу справки писал, если я прогуливала: «Настоящим сообщаю, что моя дочь отсутствовала по причине сильной головной боли…» — И завершила с легкой печалью: — И ты вот так же — отсутствовала по причине вроде бы замужества…