Максима. Видел, как рухнул его товарищ, сраженный пулей Рудольфа Зингера.

Тем не менее голос человека со сцены был поразительно похож на голос из его, Олега, прошлого. От волнения он не слышал ни слова из того, что сказал композитор, вслушиваясь в интонации по-юношески звонкого голоса.

Он следил глазами за тем, как Холинер вернулся в зал и занял свое место рядом с очень похожим на него парнишкой лет пятнадцати. Сын? Наверное. В общем, конечно, никакой это не Максим! Этот парень лет на тринадцать моложе убитого Максима.

Но перед тем как сесть на место, мистер Холинер оглянулся, взглянул прямо на него, Олега Сташевича, улыбнулся ему и сделал непонятное для непосвященных движение пальцами. Этот жест был условным сигналом «чистильщиков» и означал: «срочно нужно поговорить».

Олег едва дождался окончания церемонии, без всяких эмоций прослушал известие о том, что главный приз фестиваля «Золотой лев» достается американской киноленте, слишком поспешно подхватил под руку жену, и ринулся следом за группой американцев, принимавших поздравления, плавно перетекающих в зал, где должен был проходить фуршет.

— Куда ты так спешишь? Это неприлично! — шипела Елена, оглядываясь на сопровождавшего группу советских кинематографистов «иван иваныча», как называли представители творческой интеллигенции людей незримой профессии.

Их «иван иваныч» был лощеным мужчиной лет тридцати пяти. Он проводил Сташевича недобрым, зорким чекистским взглядом.

Олег отыскивал в толпе Холинера, не обращая внимания на столы, уставленные закусками, на официантов, предлагающих бокалы с шампанским.

— Олег, да остановись же! — вскричала Елена, пытаясь занять место у стола, где уже маячил «иван иваныч», обворожительно улыбаясь окружающим его советским кинематографистам.

— Лена, ты побудь там, со всеми, а мне нужно. в туалет! — Олег буквально вырвался из рук жены, увидев наконец подтянутую фигуру Холинера.

— Только не долго! И не заблудись! — излишне громко сказала женщина и подошла к столу.

— Ну-с, Елена Николаевна, вы ведь здесь первый раз, не так ли? Нравится? — и, не дожидаясь ответа, проронил: — А куда направился наш метр?

— В сортир! По малой нужде! — отчеканила Елена, злобно сверкнув глазами в сторону представителя незримой профессии.

— Ну, дело житейское. Что ж, Елена Николаевна, присоединяйтесь к коллективу. Товарищи, я вас сейчас познакомлю… с закусками. У них здесь каждый год одно и то же, знаете ли, — мелко рассмеялся гэбэшник. — Смотрите, вот эти спиральки, насаженные на шпажки — это жареные куриные грудки, вот тартинки с зеленью, а вот это приготовленные на пару креветки. А вот эти ярко-красные квадратики — это сырой тунец с капельками васаби. Вот эти темные треугольнички — это жареные баклажаны. В тарталетках салаты. Вот здесь я вижу овечий сыр и грецкие орехи, а вот здесь — крабовый салат. Из наших, дальневосточных крабов, между прочим. Все, что насажено на шпажки, так и нужно есть, прямо с них, шпажки потом кидаем в эту тарелочку. Тарталетки желательно не надкусывать, а так, целиком. Или ложечкой съесть содержимое. Сейчас нам поднесут шампанское. И держитесь непринужденнее, товарищи! Улыбайтесь, улыбайтесь!

Пока «иван иваныч» проводил инструктаж, глаза его работали самостоятельно. Они выискивали — и выискали в толпе именитых гостей фестиваля Олега Сташевича, беседующего с американцем Холинером. Рядом с ними виднелась русая вихрастая голова мальчишки, который сопровождал американца.

Официант с подносом, уставленным бокалами, на несколько мгновений заслонил фигурантов. А когда он отошел к другому столу, ни Сташевича, ни Холинера на прежнем месте не было. Равно как и вихрастого мальчишки.

Гондола скользила вдоль Большого канала, лавируя между множеством таких же лодок, речных трамвайчиков, водных мототакси. Венеция погружалась в сумерки, словно под воду. Видны были неясные очертания белой, как свадебный торт, церкви Санта-Мария-делла-Салюте, затем колокольня и башня Сан-Джорджо. С моря задувал ветер и приносил свежие запахи простора.

Гондольер, невысокий, кряжистый, — настоящий морской волк с трубкой в щербатом рту, лихо управлял штурвалом. Рядом с ним на носу гондолы стоял светлоголовый подросток. Они весело болтали, итальянская речь то и дело прерывалась взрывами смеха.

На корме сидели двое мужчин, прикладываясь по очереди к бутылке шотландского виски.

Здесь говорили по-русски и тоже смеялись.

— Лихо мы удрали, — хохотал Сташевич. — Представляю себе морду нашего «ван-ваныча»!

— А то! Неужели двое «чистильщиков», пусть и бывших, не сделают одного хлыща?

— Да легко! — откликнулся Сташевич и приложился к бутылке.

— А помнишь, когда мы садились в вагон, ты говорил: «Сейчас по сто грамм и спать до Москвы!»

— Ага! И нас тут же снимали с поезда и кидали под пули, — рассмеялся Сташевич.