— Конечно, верю! — искренне внимательна Ана, и по его просьбе уже с ним на «ты».

Да и как не верить, сделано многое, только не главное — не могут найти Азу и Бозурко. А Радамист уже дома. К ним Ану не пускают; известно — сосед завербован, донесет, а пока верят показаниям Радамиста: Ана уплыла в море, сказала, что не вернется, и не вернулась. Зато самого Радамиста к Ане доставили, и как он плакал, как радовался:

— Ана, что будет — не знаю, а продуктов навезли аж на две зимы. — И шепотом, показывая три пальца, чуть ли не на ухо. — Три золотых дали. Вот я думаю, может, на один золотой тебе домик рядом построить, вдруг наведаешься когда?

— Не торопитесь, Радамист, — очень рада его видеть Ана, — после олимпиады посмотрим.

— Ой, ой! Как боюсь, да мы все за тебя боимся! Может, не будешь участвовать?

— Идите, идите, — выпроваживает ласково Ана его. — Пора, рассветает. Всех поцелуйте, обнимите, привет передайте.

— Постой, постой, чуть не забыл, — уже от воды вернулся Радамист, пуще прежнего разозлил «немую» охрану Аны. — Смотри, тебя в воде никто не догонит, но будешь обратно плыть, сделай крюк, обойди эту массу, не то напарники тамгаша тебя остановят, а могут и вовсе утопить.

Виделась Ана и с Астархом — уже свободным гражданином, его Зембрия выкупил у городского протектората за гроши, и так он был слаб, буквально при смерти, что доктор его поместил в одну из своих лечебниц.

Уже известно, где находятся плененные воины Алтазура. Восемьсот, еще точно живых, в каменоломных карьерах Никомидии. Их хозяин, богатый полуперс-полуармянин, заплатил за каждого еще здорового по золотому, а узнав, что их хотят выкупить, уже за полудохлых, изможденных — заломил в три раза дороже.

В общем, под нежным оком Аны Мних «не дремлет», и перечисленное только толика его забот, а основные помыслы поглощены другим — участием Аны в олимпиаде. Каждый день, с утра, она совершает заплыв в море, и теперь не одна, а в сопровождении двух лодок, четырех человек. Потом по специальной, спешно сделанной тропе по периметру территории она бегает, и столько же людей это хронографируют, а вечером самое приятное занятие — выездка, под ней блестяще-черный жеребец-ахалтекинец, баснословно прекрасный подарок Зембрия Мниха.

За неделю до старта олимпиады заканчивается регистрация участников. Дабы не рисковать, Зембрия договорился, что член регистрата сам явится к Ане на виллу.

Взнос уплачен, необходимо заполнить короткий опросный лист. Ана неграмотна, поэтому регистратор сам заполняет бланк: имя — Ана, возраст — 21 год, место рождения — Аргун.

— Что такое Аргун? — спрашивает регистратор.

— Река.

— А где она?

— В Алании.

— Вот, значит, ты, — нарекают ее, — есть — Ана Аланская-Аргунская! И твой порядковый номер — 112.

С этого момента до сих пор рвавшуюся в бой Ану охватила неописуемая хандра, и как ни пыталась она это скрыть, все это чувствовали. И тогда Мних привлек знакомого индийца — странствующего монаха. Буквально после двух-трех занятий психика Аны восстановилась, и ей стало стыдно за свою слабость.

— Так ты будешь выступать? — вкрадчиво интересовался доктор.

— Конечно! — теперь показно ерепенится Ана, и сводя тему в другую плоскость. — Вы сделали ставки?

— Да. Я один на тебя поставил... и немало.

— Прекрасно! Выигрыш пополам.

Все-таки заигрывает Ана с ним, думает — он тоже многое высчитывает. Накануне олимпиады решился он остаться на всю ночь с ней, изрядно выпил вина, вел какие-то пространные речи о религиозно-философской доктрине, стал описывать свою роль в этой исторической миссии, понесенную им жертву ради этого тысячелетнего секрета его народа...

— Зембрия, дорогой! — перебила его Ана, еле скрывая зевоту. — Мне надо выспаться сегодня.

— Что! — встрепенулся Мних. — Нет! Не пущу! Ты не будешь там! Ты одна у меня, Бог тебя мне даровал, и расставаться я не намерен.

— А Басро? А уплаченные деньги? — не без издевки спрашивает Ана.

— Замолчи! Не смей! Разберусь я с этим ублюдком!.. А деньги, вот, вот, — он легко отодвинул вроде массивный стенной шкаф, а там скрытый фресками проем; посыпалась горой, звеня, катаясь по полу, золотая чеканка. — Вот! вот! Все бери, все! Тут десять тысяч, и еще в десять раз больше ты получишь, а туда я тебя не пущу! Слышишь?

— Я буду участвовать, — вскипела Ана.

— Ана, пожалей! — на детский стал похож его фальцет, он неожиданно заплакал, бросился перед ней на колени, с силой обнял ее ноги, стал целовать.