– Ну, так, смутно как-то. – Лена помахала в воздухе наманикюренной ручкой. – Продолжай.

– Посуди сама: для них здесь нет ничего святого, ничего совершенно, никакого уважительного отношения ни к чему на свете. Я этот свет имею в виду, естественно. Жизнь человека для них – пустой звук, такой же пустой, как для какой-нибудь гиены жизнь заблудившегося в саванне кролика. Причем ни одна гиена не покушается на жизнь своего собрата, каких бы катаклизмов ей не стоил дележ контроля над территорией.

– Постой, я, кажется, начинаю тебя понимать, – оживилась Лена. – Но тогда получается, что все те, кто был замечен в антигуманной деятельности, прибыли сюда с Марса или, во всяком случае, являются завербованными марсианскими спецслужбами агентами.

– Совершенно точно! – обрадовался Юрий, обхватил голову двумя руками. – Как же я сам до этого не додумался? Именно агентами они и являются, и, возможно, никогда этого не осознают. Как истинным рабом является тот, кто не знает о том, что он раб.

– Боже мой, Гордеев, о чем мы тут с тобой говорим? Страна вот-вот взлетит на воздух, а мы о каких-то инопланетянах. Как дети. Причем я не могу сказать, что мне все эти наши разговоры отвратительны. Скорее всего, совсем наоборот.

– Ты права, мы на самом деле – настоящие дети. Во всяком случае, именно сейчас. А чего бы, спрашивается, и не поребячиться. С одной стороны, все то, о чем мы тут с тобой говорим, для обывательского уха есть самый настоящий бред сивой кобылы, нездоровые фантазии зажравшегося информацией сознания. Но, с другой, если не заходить в своих фантазиях настолько далеко, то для чего тогда мы живем в этом неповторимом мире, прости за романтический тон. Помнишь старый софизм?

– Какой? Это который про тень от кипариса?

– Ты имеешь в виду, «истина – тень от кипариса»?

– Ну да.

– Это дзен-буддистский закидон. В Европе нечто подобное называется софизмами. Тот софизм, который я имею в виду, звучит так: птица двунога, и человек двуног, значит, человек – птица. Догадываешься, к чему я клоню?

– Смутно, – Лена слегка помотала головой.

– Человек на самом деле – птица. Потому что только человек способен в своих мыслях далеко оторваться от грешной земли и парить над ней до тех пор, пока какая-нибудь сволочная ситуация не сбросит его обратно. Разве не этот софизм объясняет нам, отчего у нас такое огромное количество птичьих фамилий – Соколовы, Сорокины, Орловы и Лебеди. Ситуация, про которую сейчас говорят по телевизору и к которой мы с тобой имеем непосредственное отношение, относится к числу таких сволочных, привязывающих нас к земной коре. Вместо того, чтобы заниматься любовью, мы вынуждены заниматься войной. Словом, сплошной сволочизм. Ты согласна со мной?

– Совершенно, – томно произнесла Лена и ее руки невольно потянулись к возлюбленному адвокату по фамилии Гордеев.

– Ладно, – сказал Смерть, обращаясь к Леопарду, – хорош трепаться, пойдем смотреть бетон.

«Красноярцы» двинулись за «начальством», каким со стороны выглядел элегантный Смерть в отличие от своих коллег, временно «переквалифицированных» в городских работяг, которыми, по сути, они и являлись – настоящими работягами.

– Вот, – сказал Смерть, показывая на открытый колодец и доставая из портфеля счетчик Гейгера, – бетона здесь под самую горловину.

Счетчик в его руках начал трещать, словно хотел донести какое-то важное сообщение. Но содержание его морзянки было простым до предела: там, внизу, под слоем бетона спрятано мощное оружие – боеголовка UH-2, – готовое в любую минуту поднять на воздух один из крупнейших городов мира.

– Уровень радиоактивного излучения точь-в-точь соответствует параметрам UH-2, – доложил Смерть. – Минус бетонное покрытие, естественно.

– Как ты сказал? – спросил Леопард, приблизившись. – Минус бетонное покрытие?

– Ну да.

– Значит, можно определить глубину закладки?

– Глубина уже определена – полтора метра.

– Это максимум?

– Максимум.

– Так, любопытно.

– Но трогать бетон опасно, – размышлял вслух Тарантул. – Резкие подвижки бетона чреваты чем угодно. Чуть что не так – и Златоглавая (Тарантул показал глазами поверх ближайших жилых домов, над крышами которых горделиво возвышался центральный купол храма Христа Спасителя) за пять секунд превратится в самую настоящую белокаменную. То есть одни сплошные камни.

– Не бери дурного в голову, Тарантул, – подал голос молчаливый Угорь. – Не то чего доброго накаркаешь, я тебя знаю.

– Что ты знаешь? – обиделся Тарантул.

– Есть одна мысль. – Угорь повернулся к Леопарду.

– Какая? – спросил Леопард, оторвав глаза от счетчика в руках у Смерти.

– Но предупреждаю сразу, эта мысль многим может показаться сумасшедшей.

– Давай, выкладывай, – заинтересованно предложил Леопард. – Все мысли на самом деле – сумасшедшие. Не сумасшедший тот, кто ни о чем не думает.