— Ну? — спросил Рыжебородый. — Что новенького?

— Сам видишь, — ответил Кляйнцайт. — Я снова тут. Пик–пик–пик–пик.

— Ты даже и не пытался, — сказал Рыжебородый.

— Черт возьми! — вспылил Кляйнцайт. — Это нечестно. Да я вышел отсюда, как Трах Пормэн в том фильме про побег из тюрьмы! Они никогда бы не засунули меня обратно, если бы мой друг шимпанзе не взялся за свои обычные штучки. Они привезли меня почти неживого.

— Слишком много возражаешь, — заметил Рыжебородый.

— Тебе легко говорить, — ответил Кляйнцайт. — Ты сам и шагу не сделал, чтобы порвать со всем этим.

— Мне давно уже кранты, — ответил Рыжебородый. — А вот тебе еще нет, а ты уже сдаешь позиции.

— Чушь собачья, ответил Кляйнцайт, гордясь и виня себя одновременно. — Что вы хотите, чтобы я сделал? Что я могу сделать более того, что уже сделал?

Рыжебородый уставился на него, ничего не ответил.

Соберись, сказал Госпиталь.

А! — сказал Кляйнцайт. Он как-то про это забыл.

Видишь, сказал Госпиталь. Это ты забыл.

Думаю, я уже собрался к тому моменту, когда почувствовал себя пустой рукавицей, сказал Кляйнцайт. В любом случае, на чьей ты стороне? Разве ты не сожрешь меня так же, как сожрал всех остальных? Что во мне такого особенного?

Я на тебя время потратил, ответил Госпиталь. Ты бы сказал, боль тоже.

Так сказал бы ты, парировал Кляйнцайт.

Но ты еще не до конца все понимаешь, продолжал Госпиталь. В тебе нет ничего особенного. И ни в ком нет ничего особенного. И это дело Ничего, понял?

Не умничай, сказал Кляйнцайт.

А я и не умничаю, отозвался Госпиталь. Никогда. Я — всегда просто я. Привести пример?

Как? — спросил Кляйнцайт.

Что ты такое? — спросил Госпиталь.

Не знаю, ответил Кляйнцайт.

Вот этим и будь, сказал Госпиталь. Будь Не–Знаю.

КАК? — завопил Кляйнцайт.

СОБЕРИ СЕБЯ, заревел Госпиталь в ответ.

В КАКОМ НАПРАВЛЕНИИ ФРАКИЯ? — орал Кляйнцайт. ПОЧЕМУ Я?

Найди ее, приказал Госпиталь. Ибо ты можешь.

— Вы выглядите на удивление бодро, — произнес доктор Налив. Сам доктор щеголял коричневым загаром и выглядел так, будто его самого бодрость вообщене покидала, да и никого бы не покинула, стоило только усилие приложить.

— Я чувствую себя превосходно, — ответил Кляйнцайт. — За исключением того, что ни сесть, ни встать.

— А вы уверены, что это не работа вашего сознания? — спросил доктор Налив.

— О чем это вы? — спросил Кляйнцайт.

— Мы чертовски мало знаем о сознании, — начал доктор Налив. — На отдыхе мы снимали виллу, и там мне попались кое–какие книжки. Фрейд один написал. Довольно ничего, скажу я вам. Сознание, знаете, эмоции. Смешанные чувства насчет мамы с папой и тому подобное.

— Это вы все к чему рассказываете? — спросил Кляйнцайт.

— Прошу прощения, — сказал доктор Налив. — Я просто подумал, что ваше сознание, возможно, раздвоилось. Одна часть захотела сесть, другая не захотела. Что сейчас называется амбивалентностью. А вы хотя бы пробовали?

— Смотрите, — произнес Кляйнцайт. — Вот я попытаюсь это сделать. — Его сознание уселось, а все остальное осталось лежать.

— Гм, — произнес доктор Налив. — Вы все еще в лежачем положении, тут ничего не попишешь. — Он взял в руки висевшую в ногах Кляйнцайта табличку с его именем. — Я пропишу вам новые лекарства, посмотрим, дадут ли они отдохнуть вашему организму. «Зеленая улица» хоть немного и привела ваше стретто в норму, но, по–видимому, ускорила обращение по нему более, чем желательно, так что я переключил вас на «кювет». «Разъезд» заставит вас меньше думать об асимптотическом пересечении, а «углоспрям» убавит напряжение в гипотенузе.

— Меня та женщина с бланком совсем достала… — сказал Кляйнцайт.

— Мы это отложим на пока, — сказал доктор Налив. — Давайте поглядим, к чему мы придем через пару дней, а там и поговорим.

— Ладно, — сказал Кляйнцайт. — Может, оно все само рассосется, а?

— Во всяком случае, мы можем попробовать, — ответил доктор Налив. — Вы ведь всем сознанием против операции. А сознание, скажу я вам, такая вещь, его от тела не отделишь. Его без преувеличения можно назвать органом со своими собственными правами.