– Послушайте, – я посмотрел в протокол, уточнил, как зовут моего собеседника по-настоящему. Звали Вована Белецкий Владимир Семенович. – Послушайте, Владимир Семенович, я же при вас извлек из трубы улики, говорящие о возможной причастности этих людей к покушению на вице-премьера правительства Москвы. Эта возможность тем более вероятна, что визит к вам той самой «пьяни» имел место как раз 19-го числа – в день покушения. Больше того, он имел место сразу вскоре после покушения. Понимаете? Скорее всего, это были преступники, которые уходили через ваш двор, и вы им в этом невольно помогли.

– Ну это конечно, – вздохнул Вован, – кто ж спорит. Вроде как все сходится… А только видели бы вы их…

– Я и хочу, чтобы вы как бы помогли мне их увидеть. Кстати, у вас на входе, насколько мне известно, стоят камеры слежения. Наверняка они зафиксировали этих ваших гостей. Можете представить пленку? – Я посмотрел на Вована, на двух его других соратников, прислушивавшихся к нашему разговору, и заметил, что один из них, нехорошо улыбаясь, старательно прячет от меня лицо. Я снова заглянул в протокол, посмотрел фамилию этого.

– Вы что веселитесь, Котов? – спросил я, не сводя с него тяжелых «прокурорских» глаз. Взгляд этот у нашего брата обязательно вырабатывается с годами и, надо сказать, иногда действует на слабую душу. Подействовал он и на Котова, хотя тот по-прежнему молчал. Он молчал и смотрел на Вована: что, мол, делать-то? Вован отвернулся.

– Дак это, – косноязычно заговорил тогда Котов, – мы камеру отключили…

– Это почему же? – насторожился я, и, видно, то, как я сразу заинтересовался его сообщением, сильно не понравилось Вовану, потому что он тут же подал голос сам:

– Они нас оскорблять начали… Вот, мол, отращиваете тут жопы, вместо того чтобы каким мужским делом заниматься… Ну мы их и того, помяли маленько. Вот я и велел камеры отключить. На время, пока мы их пинками за ворота выставляем… Еще спасибо пусть скажут, что легко отделались. А вообще – вперед наука, больше не полезут…

Ну вот, а я уж отчаялся услышать что-нибудь новое. У них, у этих гадов, у киллеров, все получилось как нельзя лучше: самое опасное для себя время, когда оперативно-следственная группа прочесывала окрестности, они перекантовались здесь и, мало того что сбросили улики, ушли на другую сторону кварталов таким образом, что все это так и осталось бы тайной, не дерни меня сегодня черт полезть на забор…

Увидев, как снова на цыпочках входит лоснящийся от праздничного пота Дворяницкий, я только спросил еще у Котова:

– А сопротивление они вам не оказали?

– Какое там сопротивление! – возмущенно снова подал вместо Котова голос Вован. – Я ж говорю: рады были, что ноги унесли…

Господи, как же больно! А ведь могли бы, сволочи, и совсем убить…

Он пошарил рукой на тумбочке болеутоляющее, не нашел, но звонить на пост не стал – пожалел очередную Варваретку. Самый небось сладкий сон дежурная сестричка смотрит. Молодость молодостью, а тоже жизнь не сахар – днем учеба, ночью работа. А ведь еще и на свидание надо сбегать, и на дискотеку, и в кино. Ладно, потерпим, пока терпится. Не умирает же…

Он сегодня решился на очень серьезный шаг: позвонил Софико, ничего не объясняя, попросил ее взять девочек и уехать погостить к родным в Тбилиси – все равно ведь каникулы…

И напугал ее, особенно когда попросил еще:

– Только никому ни слова.

Она заплакала:

– Что ты такое говоришь, Георгий! Как я тебя брошу?

– Так надо, Соня, золотко мое… поверь, так надо…

– Что, так опасно, да? – робко спросила она, и у него сжалось сердце от этой ее трогательной робости – жена была и так сильная, да он еще всю жизнь старался, чтобы она никогда и ничего не боялась, жила за ним как за каменной стеной. – Я знаю, это все из-за того, что у тебя другая женщина, – вдруг совсем глупо, по-бабьи захлюпала она.

– Соня, милая! При чем тут женщина… Ты спрашиваешь, опасно ли? Я рад был бы сказать: нет, Соня, не опасно. Но не могу. И знаешь почему?

– Почему? – снова всхлипнула она.

– Потому что тот, кто меня продырявил, он на этом не успокоится, как мне ни тяжело тебе это говорить…

– Тебя потому и подстрелили. – Софико плакала все сильнее. – Что я, дура, что ли, не понимаю, почему ты дома не ночевал?

Этого еще не хватало! А он-то даже хвастался иной раз перед приятелями; вот что значит грузинская жена – умная, покорная, все понимающая… А она вон что – как любая другая баба… женщина… Нет, это она все же, наверно, от страха. За него, за себя, за семью…

– Соня, милая, не надо себя накручивать, – решительно сказал он, – все это ерунда, понимаешь? Главное – мы все пока живы, поэтому послушайся меня, сделай, как я говорю…

– Ой, как я за тебя боюсь, Георгий, любимый…

– Что за меня бояться, – все тем же неестественно-бодрым голосом ответил он. – Меня охраняют, поняла? И вообще, я думаю, все это какая-то случайность… Но тебе лучше уехать, – тут же спохватился он.

Нет, конечно, это была никакая не случайность, иначе с чего бы ему надо было отсылать из Москвы семью… Может, в каком-то другом случае он и не стал бы этого делать, но вот никак не выходило у него из головы Джамалово интервью, этот страшный его намек на то, что он, Георгий, не сделает глупость, поскольку очень любит жену и дочек.