Возникал вопрос: как же мог сенатор, которому по закону-то фирма могла принадлежать, но заниматься делами которой он просто не имел права, тем не менее руководил ею?

— Слушай, дорогой, — попросту, как соседу в застолье, сказал Джичоев, — кто тебе там, в Москве, сказал, что нельзя? Это когда денег нет — тогда действительно, наверное, нельзя. А когда есть, и много, все можно, уважаемый! Там у нас, — он в первый раз назвал компанию, говоря о ней «у нас», — один умный человек есть, Олейник фамилия. Если что надо узнать, у него спроси, он про все в курсе. А про генерала что тебе скажу? У него, я слышал, баба молодая была. Очень может быть, что в ней причина.

— Ее тоже едва не убили, — возразил Турецкий. — Она тяжело ранена, в коме, в сознание не приходит.

— А я про что говорю? — с жаром подтвердил Джичоев. — Мужчины везде одинаковые. А я в ближайшее время в Москву не приеду, здесь много важных дел. Так что, если надо, звони нашему прокурору, пусть он допросит, если захочет. Я возражать не буду. А хочешь, сам приезжай, встречу так, как у нас, на Кавказе, дорогого гостя встречают. И о делах потом поговорим. Ты подумай, я просто так приглашениями своими не разбрасываюсь. Я знаю настоящую цену человеку! Подумай, я ждать буду — телефонного звонка.

На этом, собственно, разговор и закончился. Турецкий мог теперь гордиться, что он, по мнению господина Джичоева, достойный уважения человек и что его ждет — по приезде на Кавказ — красивая встреча. Надо подумать, с юмором решил он и стал звонить Климову, который вместе с Небылицыным еще раз прочесывали место убийства Порубова.

Евгений ответил, что решение еще раз пройтись по возможным свидетелям оказалось весьма удачным. И вообще он хотел бы сегодня привезти с собой нескольких свидетелей, чтобы официально их допросить. Повестки им уже вручены. А тут, на ходу, практически нет условий для серьезного и вдумчивого допроса. Поэтому, чтобы те почувствовали всю свою ответственность, лучше это сделать в стенах прокуратуры.

— Да вези их к себе и там допрашивай, а я, если ты хочешь или в том есть необходимость, подъеду.

— Есть! — чуть ли не воскликнул Климов, которому работа под руководством самого Турецкого была не просто большой честью, но и опытом. И он не хотел бы упускать подобного случая. — Обязательно приезжайте, тут мне те мальчишки, с которыми мы уже разговаривали, нарассказали много нового.

— А раньше чего ж?

— Я думаю, сначала они растерялись. Или испугались. Или от страха даже. Не каждый день приходится наблюдать, как буквально на твоих глазах расстреливают людей. Тем более — женщину. А сейчас они уже пришли в себя, эмоции заглохли, осталась чистая, так сказать, фактура.

— Ну валяй, я подъеду ближе к концу дня. А сейчас хочу смотаться на фирму, к исполнительному директору. Вообще-то я тебя хотел к нему направить, но раз ты уже со своими свидетелями увяз по уши, съезжу сам. Привет.

Подумал еще, что Славка, который отправился в первую семью Порубова, чего-то молчит, но тревожить его не стал — хуже нет, когда во время серьезного разговора кто-то достает тебя телефонным звонком и вопросом: «Ну как дела?» И правильно, между прочим, сделал — Вячеславу Ивановичу в этот момент было никак не до телефонных звонков.

Кабинет исполнительного директора крупной акционерной компании выглядел так, как и должен был выглядеть офис руководителя солидной фирмы — максимум пространства и максимум удобств. Сам Алексей Владимирович Олейник — худой, долговязый, с унылым выражением на лице, которое только подчеркивал длинный, крючковатый нос, свисавший ниже верхней губы с тонкими усиками, — сидел за относительно небольшим столом, заполненным бумагами. В стороне, на приставном столике, громоздился новейший компьютер с плоским экраном, но он не работал, а сам исполнительный директор, в свисающих до самого кончика носа очках, читал документы с красным карандашом в руках.

Молодой помощник, сидевший в приемной на месте, где обычно размещаются молоденькие или не очень секретарши с умопомрачительными ногами, доложил шефу о прибытии следователя из Генеральной прокуратуры, о чем уже была договоренность. И тут же спокойным жестом показал на дверь кабинета.

Турецкий вошел. Олейник даже головы на него не поднял. Не отрываясь от чтения, так же, как и его помощник только что, рукой молча показал на стул возле шикарного — широкого и длинного — полированного темного дерева стола для заседаний, по всей длине которого, в середине, в небольшом углублении, стояли пышные вазы со свежими цветами, словно приготовленные для торжественного приема.

С чего бы это, подумал Турецкий. Тут впору, скорее, траурные венки вдоль стенки выставлять. Он отодвинул себе стул с краю и сел, закинув ногу на ногу.

Пауза длилась не более минуты. Наконец Олейник перевернул страницу и нажал на вызов секретаря. Тот вошел и остановился в глубине кабинета, метрах этак в пятнадцати от хозяина. Олейник поднял голову, поманил помощника пальцем.

— Исправить все мои замечания! — неожиданно жестко сказал он. — И потом — на подпись, — и небрежно отодвинул от себя листы материала, который читал.