— Привет, красавица, —сказал он, приближаясь к Энни.

— Не подходите ко мне, — слегка нахмурилась она. — От вас луком пахнет.

— Вы вдруг стали привередливы.

— Я всегда. Всегда была привередлива. — Энни отодвинулась от него назад к Тому.

— Не всегда, — сказал Рэнди неприятным тоном. Потом еще неприятнее и многозначительно глядя на Тома: — Не всегда. — Это замечание делало его частью враждебного мира, окружающего их. — Я просто хотел вас предупредить, — продолжал он. — Там внутри ваш мать.

Проявление ревности со стороны плохо воспитанного молодого человека задело Тома не больше, чем каприз ребенка, но это дерзкое предупреждение заставило его ощетиниться.

— Идемте, Энни, —сказал он бесцеремонно. — Мы зайдем туда.

С трудом оторвав взгляд от Рэнди, Энни последовала за Томом в большую гостиную.

Там было малолюдно; три женщины средних лет сидели около камина. Энни невольно отодвинулась от Тома, когда увидела их.

— Привет, мама… Миссис Трамбл… Тетя Каролина.

Две последние ответили; миссис Трамбл даже слабо кивала Тому. Но мать Энни без единого слова вскочила на ноги, глаза ледяные, рот плотно сжат. Какое–то мгновение она стояла, глядя на свою дочь; потом резко повернулась и вышла из комнату.

Том и Энни нашли столик в другом углу гостиной.

— Разве она не ужасна? — сказала Энни, тяжело вздохнув. Он не отвечал. — Три дня она не говорила со мной. — Внезапно она воскликнула: — О, люди могут быть такими мелочными! Я собиралась петь ведущую партию в шоу Младшей лиги, но вчера кузина Мэри Бетс, президент Лиги, пришла ко мне и сказала, что я не могу.

— Почему нет?

— Потому что представительница Младшей лиги не должна бросать вызов собственной матери. Как будто я непослушный ребенок!

Том смотрел на ряд кубков на каминной полке — на двух или трех из них было выбито его имя.

— Возможно, она была права, — сказал он внезапно. — Если я начинаю причинять вам вред, значит, самое время, чтобы остановиться.

— Что это значит?

Потрясение, прозвучавшее в ее голосе, пролило бальзам ему на душу, но он ответил спокойно:

— Вы помните, я сказал вам, что я еду на Юг? Что ж, завтра же и отправлюсь.

Они поспорили, но он настоял на своем. На следующий вечер на станции она плакала и прижималась к нему.

— Спасибо, радость моя, за самый счастливый месяц, какой у меня был за все эти годы, — сказал он.

— Но вы вернетесь, Том.

— Я буду два месяца в Мексике; потом поеду на Восток на несколько недель.

Он пытался выглядеть довольным, но ледяной город, из которого он уезжал, казался ему цветущим садом. Пар от ее дыхания распускался в холодном воздухе, будто цветок, и сердце его сжималось, когда он вспоминал молодого человека, ждущего ее в автомобиле, заваленном цветами, чтобы отвезти домой.

— До свидания, Энни. До свидания, радость моя!

Двумя днями позже он провел утро в Хьюстоне с Хэлом Мейгсом, с которым вместе учился в Йеле.

— Тебе очень повезло, старик, в твоем–то возрасте, — сказал Мейгс за завтраком, — потому что я собираюсь представлять тебя самой приятной попутчице, какую ты только можешь вообразить — и ей с тобой по пути до самого Мехико.

Упомянутая леди была, казалось, искренне счастлива узнать, что ей не придется возвращаться домой в тоскливом одиночестве. Они с Томом пообедали вместе в вагоне–ресторане, потом играли в рамми в течение часа; но когда в десять часов, стоя в дверях своего купе, она обернулась к нему внезапно и посмотрела на него так откровенно, что ошибиться в ее намерениях было просто невозможно, Том Сквир был внезапно охвачен чувством, которого от себя не ожидал. Он отчаянно хотел увидеть Энни или хотя бы поговорить с ней по телефону несколько секунд и затем заснуть, зная, что она молода и чиста, как звезда, и находится в безопасности в своей постели.

— Спокойной ночи, — сказал он, стараясь голосом не выдать своего отвращения.

— О! Спокойной ночи!

При прибытии в Эль–Пасо на следующий день он пересек границу у Хуареса. На солнце было очень жарко, и, оставив чемоданы на станции, он вошел в бар, чтобы выпить виски со льдом; когда он потягивал напиток, девичий голос раздался за его спиной:

— Вы американец?

Он заметил ее, сидевшую облокотившись о стол, сразу как вошел; теперь, обернувшись, он оказался лицом к лицу с молодой девушкой приблизительно лет семнадцати, кажется, пьяной, однако не растерявшей окончательно аристократических замашек. Бармен–американец доверительно склонился к нему.

— Я не знаю, что с ней делать, — сказал он. — Она зашла приблизительно в три часа с двумя молодыми приятелями — один из них ее дружок. Они подрались, молодые люди ушли отсюда, а она тут с тех самых пор.

Тома передернуло от отвращения — моральные устои его поколения были задеты, им был брошен вызов. То, что американскую девушку напоили допьяна и бросили в чужом иностранном городе, означало, что такие вещи порой происходят, что такое могло бы случиться и с Энни. Он посмотрел на часы, колеблясь.