Я поняла, что зря пытаюсь вступить с этим уродом в мирные переговоры, нужно молчать и делать вид, что его не замечаю. Он же, нарочно накручивая себя, подступал все ближе. Я с тоской покосилась на дверь своей комнаты. Допрыгнуть-то до нее я пока могу, но надо же еще и замок отпереть…

Я зажала ключи в зубах, так чтобы руки были свободны. Когда-то давно, в прошлой жизни, я занималась на курсах самообороны, не закончила, правда, но кое-какие приемы в памяти остались. Главным образом обманные маневры.

Я шагнула к своей двери, и Витька тут же рванул в ту же сторону. Он был здорово пьян, но не потерял координации движений.

Я метнулась в сторону вешалки, схватила старую куртку и бросила ее в этого недоноска. Пока он отмахивался обеими руками, я успела проскочить к двери и вставить ключ в замок.

И тут этот урод схватил меня сзади за горло. Я была готова ко всему и, поскольку руки у меня были свободны, махнула кулаком назад и попала, надо полагать, Витьке в глаз.

Он заорал и на миг выпустил мою шею, я развернулась, тут он схватил меня за плечи и примерился для удара головой. Руки его держали меня как стальные клещи, вообще весь он был налит чугунной силой. До сих пор не понимаю, как мне удалось увернуться, и Витька со всего маху врезался головой в мою железную дверь. Вот теперь я поняла, для чего бывшие жильцы ее установили!

И если вы думаете, что этот монстр потерял сознание, то глубоко ошибаетесь. Правду говорят, если человек пьян, лупи его хоть колокольней – ничуть не пострадает.

Он очумело тряс головой, но меня не выпустил.

Положение спасла тетя Люся. Она отважно проникла на вражескую территорию и добавила Витьке по битой голове шестилитровой кастрюлей из-под борща. Это возымело свое действие, он упал на пол. Я мигом проскользнула к себе и заперлась на все замки. В глазок мне было видно, что тетя Люся тоже успела уйти.

Через двадцать минут урод очнулся, и началась катавасия, которая продолжалась почти сутки. Он крушил стены и мебель, орал, бился головой о мою дверь.

Дверь выдержала.

Я звонила в милицию, но там, когда узнали номер квартиры, сказали, что никуда не поедут, что у Витьки, оказывается, есть справка из психдиспансера и что надо звонить туда.

Туда я, конечно, не дозвонилась. Дежурный в милиции доброжелательно объяснил мне, что лучше на неделю съезжать куда-нибудь из квартиры, если уж я оказалась такой дурой, что въехала в этот клоповник по собственной воле. Прежние жильцы два года не могли комнату продать, деньги совершенно смешные просили.

Да, мадам Аксюта зря деньги тратить не любит, это точно.

Урод угомонился часам к пяти утра, и я прикорнула на скрипучей кровати. Чтобы проснуться утром и сообразить, что это был только первый день из семи, которые отведены под запой.

И вот я сижу как в тюрьме, гляжу в окно на унылый двор-колодец и вспоминаю, как я дошла до такой жизни. Все, конец, больше вспоминать нечего.

В художественной галерее было пусто. Посетители нечасто баловали ее своим присутствием. Эти картины, мрачные, нагоняющие тоску, не пользовались спросом. Впрочем, художнику вовсе не нужна была известность, ему нужно было совсем другое.

Слепой человек с длинными черными волосами стоял перед мольбертом. В дверь заглянула унылая женщина в длинной коричневой юбке и бурой кофте с таким количеством мелких пуговиц, что сводило зубы.

– Алоиз, – сказала она почтительно, – ты меня звал?

– Ты мне нужна, Ирина, – ответил мужчина, не поворачивая головы, – настало время для…

– Для чего? – восторженно спросила она. – Неужели звезды дали понять?..

– Разумеется… Но не сейчас.

Он замолчал, опустив голову. Ирина молчала, ожидая. Она чувствовала, что он сказал еще не все.

Алоиз все еще молчал, и Ирина не выдержала.

– Есть еще что-то. Что-то, о чем ты мне не сказал тогда, когда собирались адепты.

– Ты права, – Алоиз кивнул. – Есть кое-что, что меня беспокоит. Эта женщина…

Он припал губами к уху Ирины и что-то едва слышно прошептал, как будто даже здесь боялся, что его кто-то подслушает.

– Ты должна действовать. Причем сегодня же. Ее нельзя выпускать из виду.

Неожиданно на меня накатило глубокое, спокойное отчаяние.

Не то истерическое состояние, когда хочется плакать и бить посуду, а тяжелое, как могильная плита, чувство безысходности.

Для истерики с рыданиями и битьем посуды требуется как минимум посуда, а еще непременно – благодарный зритель. А у меня не было ни того, ни другого. Мои жалкие чашки-плошки расколотил ночью это урод.

Ну да, сегодня мне удалось счастливо избежать встречи с Витькой. И вчера тетя Люся помогла, отбила меня от урода, вовремя его кастрюлей приложила. Но я не смогла ни помыться, ни поесть по-человечески. И завтра такое «везение» может не повториться. А мне жить в этом клоповнике и завтра, и послезавтра, и на следующей неделе, и через месяц, потому что никаких перспектив у меня нет и не предвидится. Ни работы, ни жилья, ни накоплений, ни богатых родственников, на чью помощь можно рассчитывать.