— Ку-зьма! — вскочив, закричал Мочалов, — Кузьма! Да ведь это же творчество. Самое смелое настоящее командирское творчество.

Толстая нижняя губа Ефимкова добродушно зашевелилась в улыбке:

— Одобряете, товарищ командир? Всерьез одобряете?

Но Сергей вдруг помрачнел.

— Эх, Кузьма Петрович. Ты как будто мысли мои прочитал. И я мечтал об атаке мелкими группами. Но мое одобрение — это еще не исполнение. Если я доложу полковнику Шиханскому о твоем замысле, он прикажет этот чертеж в порошок стереть или сжечь и пепла не оставлять.

Ефимков смотрел на Мочалова ясными веселыми глазами, пощипывая на верхней губе шершавую щетинку.

— А зачем докладывать? Зачем докладывать, Сергей Степанович. Разве полковник отдавал официальное приказание атаковать бомбардировщиков строем всего полка? Нет. Он лишь пожелание такое высказал. А задачу мы обязаны самостоятельно решать. Верно?

— Верно, Кузя. — откликнулся Мочалов. Легкие складки взбороздили лоб Сергея, густые брови сдвинулись у переносья. Но вдруг он улыбнулся беспечно и широко:

— Эх, Кузьма Петрович! А, давай, была не была, по этой схеме действовать. И баста!

— Правильно, Сергей, — загудел Ефимков, — узнаю тебя. Чего же мешкать? Увидишь, как удачно все у нас получится. Когда проявят пленки фотокинопулеметов, у наших ребят сбитых бомберов в два раза больше окажется, чем у кравцовского полка. А там и Шиханский признает наш успех. Одним словом, победителей не судят.

Мочалов засмеялся:

— Вот об этом рано говорить. Не таков у нас полковник Шиханский. Впрочем, если одного победителя, то есть подполковника Мочалова, и высекут, то дело от этого не пострадает. А дело мы, кажется, хорошее задумали, Кузьма Петрович. Прямо скажу — нельзя быть педантом и куда нужно и не нужно соваться с массированными ударами. Будет облачность — большие группы лишь скуют друг друга в маневре. Там не за «противником» смотри, а за тем, как бы место свое в строю не потерять, да в облаках на кого-нибудь не наскочить. На прицельный огонь и времени не останется.

— Вот именно, — подхватил Кузьма, возбужденно жестикулируя, — наша машина свободы для маневра требует. Лучше за пятнадцать минут четыре раза атаковать цель, чем один, а потом тратить время на сбор группы. Значит, благословляешь?

— Завтра же утром приказываю провести предварительную подготовку к учению.

Полковник Шиханский был в самом хорошем расположении духа. Вчера вечером ему звонил знакомый офицер из управления кадров и сообщил приятную новость: удачные высотные испытания одобрены в штабе. Встал вопрос о его переводе в другое соединение с повышением. Этот перевод состоится, если на учении, в присутствии инспектирующего генерал-лейтенанта авиации Олешева, полки успешно выполнят поставленную задачу.

Жена Шиханского, его бывшая фронтовая машинистка, Леля, осталась этой новостью весьма довольна и даже погладила его редеющие волосы, что считалось у нее самой щедрой лаской.

— Ты у меня удачливый, — певуче сказала она, разливая суп по тарелкам.

Шиханский встал и чмокнул покрытую веснушками душистую женину руку.

— Это так же верно, как и то, что ты у меня самая красивая.

Леля жеманно засмеялась.

— Полковник, вы шутите!

— За семь лет семейного счастья тебе пора научиться отличать мои шутки от серьезных заключений.

После обеда он не пошел в штаб, а позвонил своему заместителю, полковнику Анисимову, чтобы тот самостоятельно еще раз проверил готовность полков к учению и доложил по телефону. Сам же Шиханский облачился в новую синюю пижаму и завалился на тахту с томиком Герцена. Шиханский не очень любил художественную литературу, но всегда считал святой обязанностью прочитывать те книги, на которые подписывалась скучающая супруга.

В большой квартире, тесно заставленной мебелью, было тихо. Полковник услышал, как мягко прошуршала под окном машина и замерла у подъезда. Это Леля вызвала ее из гаража, чтобы ехать к портнихе. Вскоре она сама вошла в комнату, в ярком шелковом платье, тщательно причесанная, благоухающая.

— Георгий, жара становится совершенно невозможной, а жена у тебя существует без белых туфель.

— Ты же их заказала.

Леля в это мгновение помадой подводила припухлые губы. Не оборачиваясь, она сказала:

— Благодарю покорно. Улита едет, когда-то будет. Обещают не раньше чем к концу месяца.

— А ты бы поторопила, — зевнул Шиханский.

Леля спрятала в сумочку тюбик губной помады и осуждающе посмотрела на мужа.

— Еще раз благодарю, — сказала она холодно, — дать такой совет гораздо легче, чем помочь. Позвонил бы сам этому Табачникову. Что авторитетнее для заведующего военторговской мастерской: моя просьба или звонок начальника штаба? Впрочем, можешь этого не делать. А то ты опять будешь говорить, что я вынуждаю тебя злоупотреблять служебным положением.

— Неудобно, Леля, — протянул Шиханский, — я и так по каждому твоему заказу звоню. Неловко как-то.

— А мне неудобно обходиться летом без белых туфель, — обрезала она.

— Лелик! — не выдержал полковник и встал с тахты, — зачем так… Лелик! Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

— Знаю, — с холодной иронией повторила Леля, — не по словам, а по поступкам знаю, в том числе и по этому.

— Лелик, не надо, — плачущим голосом протянул Шиханский и, сняв телефонную трубку, стал набирать номер.