Шрифт:
Оторвавшись от печки, Шурка тяжело плюхнулся на лавку напротив Оксеньи, брякнул локти на стол, вытянул шею и, вытаращив глаза, прошептал:
— Это она меня караулила.
Тетка ничего не поняла, но все же испугалась, отшатнулась и замахала рукой:
— Типун те, ты что, Саша, окстись…
И Шурка ей рассказал все. И про рысенка, и про то, как на него хотела уже с дерева прыгнуть рысь. В конце рассказа Оксенья сидела уже, как на иголках.
— А я думала, каку-таку зверюгу Матвеич намедни за баней закопал? Тебя, Саша, матюкал. Послал, грит, а без надобности, шкура, грит, лезет, спасу нет.
Едва хлебнув чаю, тетка вдруг засобиралась обратно в деревню.
— Да куда же ты, тета? За ягодами же приехала.
— Каки-таки ягоды, Саша. Не-е! Прыгнет еще с лесины. Зла она сейчас, рысь-то!
И укатила на своей дорочке.
Когда скидывала пожитки в лодку и ковыряла мотор, все сетовала, что «брусничка тутогде самолучша, да уж ладно, пособираю в других местах. Рысь — зверь страшной, да ешшо матерь рассерженна… Не-е-е…» И укатила.
Через два дня Колюха растолкал Шурку посреди ночи. Вскинувшись на локоть, Шурка спросонок долго не мог понять, что произошло и чего Михаил от него хочет. А случилось, видать, что-то необычное. Худое лицо Колюхи с всклоченными волосьями, бледное, как белая тряпка, тускло отсвечивало в темноте. Колюха стоял перед Шуркиной кроватью на коленях. Маленькие, посаженные близко к длинному тонкому носу глаза его были распахнуты и лучили крайнюю тревогу.
— Ты это… чего, Ми-миша? — прерывисто и хрипло зашептал перепуганный Шурка.
— Хотел на улицу выйти, а тут Левонтий завыл, ну я в окошко глянул…
Сердце у Шурки вдруг сильно стукнулось раз, другой, потом замолотило на полные обороты, отдаваясь в висках гулкими, горячими ударами. Он спросил:
— Ну и чего там… в окне?
— Да эта, ну, твоя зверюга, ходит.
— Рысь? — Шурка непонятно зачем скользнул с койки и сел на корточки рядом с Колюхой.
Вдвоем на четвереньках они подкрались к окошку и осторожно, словно опасаясь, что рысь может царапнуть в лицо, выглянули из-за боковых косяков на улицу.
Снаружи разливался тихий, желтый лунный свет, жуткий и мертвый.
— Вон она, на помойке, — зашептал Колюха.
Рысь Шурка разглядел не сразу потому, что она не шевелилась и сливалась с можжевеловыми кустами, тоже неестественно желтыми, как все под луной. Зверь стоял на прямых, длинных ногах, вытянутый и увеличенный полумраком, высоко задрав морду, как бы кого-то выискивающий в ночи. Потом голова рыси повернулась к избе, и на ней зажглись два маленьких ярко-зеленых фонарика, направленных прямо на Шурку и Колюху. Оба они, будто застигнутые врасплох светом рысьих фонариков, выслеженные, разом отшатнулись от окошка, сели на пол.
— Это она меня ждет, зараза, — сказал Шурка тоном человека, которому перед казнью дали последнее слово.
— А может, меня, почем знать?
— Да не, меня. Счет свести хочет.
Колюха вдруг встрепенулся и, не вставая с карачек, пополз к углу, в котором стояло ружье. Быстро с ним вернулся и протянул Шурке.
— Саня, ожедерни, а, не робей, вмажь. Не отстанет ведь. Мне не попасть…
Шурка заблестел на напарника возмущенными и испуганными глазами.
— С этой пукалкой! Что, не видишь котяру! А подраню… она избу по бревнышку разнесет, обоим пуза вскроет. Пулемет тут нужен.
До утра рыбаки не спали. Постанывали и скрипели кроватями. У двери жалостно и тоскливо выл Левонтий.
Утром в невод попали три десяти — двенадцатикилограммовых рыбины. Опять пошла семга.
На другой день к обеду пропал Левонтий. Отсутствие его сразу заметили, потому что кот мог где-то пропадать, но в полдень, когда чистилась и скоблилась свежая рыба, и с треском разлеталась в разные стороны серебряная чешуя, и в изобилии были ароматные рыбьи потроха и головы, когда избу наполняли запахи кипящей ухи, Левонтий, хоть и сытый, всегда крутился где-то поблизости, терся о ноги, демонстрируя полное расположение к рыбакам, ныл и клянчил еду.
Сегодня он куда-то запропал. Когда наелись ухи, Михаил сгреб кости в пустую миску, вынес на крыльцо и вывалил в корытце, выдолбленное из куска толстой доски специально для Левонтия. Позвал кота, даже покричал, но впустую.
Пока пили чай, все удивлялись, что такое с котом? Рыбу никогда не пропускал. И Михаил, и Шурка вида друг другу не подавали, но у обоих на душе висело нехорошее предчувствие, что с Левонтием что-то случилось. После обеда Михаил не прилег, как обычно, а вдруг засобирался, взял топор и пошел на берег, мол, захотел глянуть, не выбросило ли на заплесток пару-тройку строевых лесин, мол, баню надумал тюкать… Шурка знал, что Колюха пошел искать Левонтия. Он пошел бы и сам, но не хотел лишний раз бередить напарника. И так тот уже поговаривать стал, что рысь одолела, что за порог озарко [11] выйти теперь…
11
О з а р к о — страшно (местн.).
Михаил нашел кота около вешал, на старом деревянном настиле, проросшем теперь травой, пробитом кореньями. Под настилом были мышьи гнезда, и Левонтий туда повадился бродить. Колюха это еще раньше заметил.
Левонтий лежал на спине с вытянутыми лапами в лужице крови. Пасть у него была оскалена, он был весь изодран. Вокруг на песке отпечатались огромные рысьи следы.
Колюха собрался съезжать с тони. Он демонстративно громко бухал сапожищами, бегал из угла в угол, складывал пожитки в пестерь, нервничал. Шурка нервничал тоже. Ему не хотелось оставаться на тоне одному. Но чтобы не унижаться, виду не подавал, сидел на лавке у печки и вырезал из березы плашки для ножен. Михаила он не уговаривал, знал, что бесполезно, и все же, когда тот забренчал посудой и присел глотнуть на дорогу чайку, Шурка попробовал: