Шрифт:
Только миновав часового, Саша понял, что он напряжён, нервы, как струны натянуты, а во рту сухо. «Что‑то ты, Саня, волнуешься! Как будто немцев не видел», – укорил он себя. Потом понял – ему не немцев бояться на этой станции надо, а полицаев. При станции – небольшое село, жители друг друга в лицо знают – так же, как и полицаев. Да и в полицейском участке их не может быть много. Потому надо ему отсюда уносить ноги, и как можно быстрее.
Но он не успел. На небольшую площадь перед станционным зданием, которое и вокзалом назвать язык бы не повернулся из‑за его малых размеров, выкатился мотоцикл с коляской. Из коляски выбрался молодой – лет двадцати пяти – немец в запылённом мундире. Увидев Сашу, он махнул ему рукой, подзывая:
– Ком!
Саша подбежал и вытянулся по стойке «смирно».– Шуцман?
– Яволь, герр офицер!
– Аусвайс!
Саша достал из кармана бумагу и протянул офицеру. Он попытался прочитать, однако текст был на русском языке – откуда в полицейской управе возьмутся люди, знающие немецкий язык, или пишущая машинка с немецким шрифтом? Но немец смог прочитать знакомое слово «шуцман» и увидел печать. Он вернул Саше бумагу и направился к мотоциклу.
– Ком!
Саша пошёл за ним. Немец уселся в коляску и показал Саше на заднее сиденье. Делать нечего, назвался груздем – полезай в кузов. Саша уселся за водителем. Мотоцикл тронулся. «Чёрт, вот ведь вляпался! Куда меня везут? Может, пока не поздно, достать пистолетик да в голову стрельнуть обоим?» – мысли в голове у Саши метались самые разные. Но он решил подождать. Всё‑таки по селу едут, выстрелит он – и погоню за ним быстро организуют. Они выехали на окраину села. На земле сидели наши пленные красноармейцы – человек пятьдесят, а может быть, и поболее. Около них стоял долговязый рыжий молодой немец в очках, на его плече висел карабин. Явно из тыловых, скорее всего – из нестроевых. Мотоциклист подкатил к нему. Офицер лихо выскочил из коляски. Слез с сиденья и Саша. Офицер что‑то быстро залопотал солдату, а может, судя по нашивкам на рукаве – и ефрейтору. Потом повернулся к Саше.– Конвой, марширен! Ферштеен зи?
– Яволь, герр офицер!
Офицер кивнул, довольный тем, что полицай его понял, и крикнул:– Ауфштейн!
Пленные начали медленно подниматься. Кто в гимнастёрке, кто в одной нательной рубахе, единицы в сапогах, большинство – в ботинках с обмотками; кто‑то и вовсе босиком. Лица обросли щетиной – недельной, а то и поболее – давности. Глаза потухшие, апатичные.
Саша понял, что пленных поведут в какой‑то сборный лагерь, а его немец привлёк для сопровождения, для конвоя. Всё‑таки одного немецкого солдата для полусотни пленных было мало.
– Строиться в колонну по четыре! – крикнул Саша, демонстрируя перед офицером усердие в службе. Офицер кивнул довольно.
Солдат вышел вперёд колонны, Саша пристроился сзади. Солдат молчал, видимо, не зная русского языка. Саша крикнул:
– Колонна, вперёд – марш!
Пленные нестройно зашагали. Офицер постоял несколько минут, потом запрыгнул в коляску, и мотоцикл запылил по дороге. Куда они идут и сколько до лагеря, Саша не знал. Скорее всего, к вечеру дойдут.
На него обернулся красноармеец из последней шеренги:– У, сука! Немцам продался!
– Шагай!
– Наши придут – повесят тебя на дереве, как собаку!
Пленный зло сверкал глазами.– Ещё раз рот откроешь – пристрелю! – пообещал Саша.
Боец был без гимнастёрки и обут в сапоги. Саша сообразил – наверное, офицер. Гимнастёрку сбросил, чтобы немцы по петлицам звание его не определили. А может, и политрук. У них на рукаве гимнастёрки красные суконные звёзды были нашиты. Немцы их в плен не брали – расстреливали на месте, как евреев и цыган.
Остальные пленные брели молча, берегли силы. А скорее всего, смирились со своей участью. Да и куда бежать? Они в немецком тылу, для них война с её ужасами уже закончилась.
Но так думали не все. Тот пленный, который грозился Саше, периодически оборачивался и крутил головой по сторонам. Он явно хотел дать дёру и ждал удобного случая. Саша приотстал от колонны метров на пять‑семь. Чего доброго пленный неожиданно кинется на него да камешком по башке угостит. Быть искалеченным или убитым своим же красноармейцем, пусть и пленным, не хотелось. Слева и справа потянулись деревья, а ещё через полчаса жиденький лесок перешёл в густые заросли. Пленный ещё раз обернулся, и Саша неожиданно для себя махнул ему рукой, показывая на кусты. Пленный секунду‑другую раздумывал – а может, полицай специально его провоцирует, чтобы застрелить при попытке к бегству? Но потом решился: приотстал от колонны на шаг и метнулся за деревья. Саша сделал вид, что не заметил. Проявляя рвение, прикрикнул:– Подтянись, не отставай!
Они шли часа три, потом немец скомандовал привал. Пленные обессиленно повалились на землю.
Саша присел на камень у дороги. Если бы пленные побежали в лес все вместе, он бы застрелил немца и ушёл с ними. Но убежал только один человек, в ком силён был дух свободы, кто хотел продолжать исполнять свой воинский долг до конца. Можно бороться с немцами и в тылу, а можно попробовать перейти к своим через линию фронта. Вот только неизвестно, как свои примут?